МЕСОАМЕРИКА глазами русских первопроходцев

Центральная Америка Андрея Уфимцева

 

Чиапас. Русский взгляд

 

Сообщения о делах в Юкатане от Армины

 

Странные заметки странного человека

 

Рассказы путешественников

 

 

Малые народы Мира. Научно-поплярный проект Андрея Матусовского

 

Южная Америка Андрея Шляхтинского

 

Рассказы путешественников

 

 

 

 

 

Loading

 

 

 

 

Путешествия >

Вверх по Парусито к индейцам хоти

Андрей Матусовский

 

Главное - решиться

Найти компаньона для поездки в Амазонию оказалось совсем не просто. Все хотели увидеть буйство тропиков, но при этом боялись тропических болезней, высокой влажности и всевозможных жалящих, кусающих и ползающих насекомых и змей. Их страх мне был понятен - я точно также боялся всего этого!

Но я был одержим идеей увидеть жизнь настоящих индейцев и прожить вместе с ними какое-то время в первобытном тропическом лесу. И вот настало время, когда мое желание победило мой страх, и так и не найдя себе компаньона, я решил ехать в Амазонию один! Уже после того, как я принял для себя это решение, мне представился случай.

В немецкоязычной части Интернета висело маленькое частное объявление: “Могу быть проводником к лесным индейцам Венесуэлы, пишите.” Я написал, мне ответили... Так я познакомился с Акселем. Он оказался немцем, уже много лет живущим в Венесуэле, и побывавшим во многих изолированных индейских племенах.

- Ты с ума сошел, - говорят все вокруг, - один едешь на другой конец света, к диким индейцам, какой-то немец должен тебя встречать где-то на аэродроме посреди джунглей в Южной Америке.

Всего этого я уже не слушал - я готовился к отъезду. Только одержимый мог понять одержимого, что такие объявления не дают компьютерные злодеи и это мой шанс, которого я не должен упустить.

Мой международный медицинский сертификат пополнился записями о прививках от желтой лихорадки, гепатита А и В, брюшного тифа. И заручившись, для дополнительной страховки, рекомендательным письмом от иллюстрированного глянцевого журнала о путешествиях я отправился в посольство Венесуэлы получать визу.

- Вы хотите поехать к лесным индейцам Венесуэлы? - удивленно спрашивает меня консул. Вы - первый россиянин, который обращается к нам с подобной просьбой. Но почему? Туда, куда вы хотите поехать, не ездят туристы, там нет ни отелей, ни кемпингов.

- Меня не интересуют кемпинги и туристические центры. Я хочу увидеть как живут индейцы хоти, продолжающие вести традиционный образ жизни.

- Хоти? Есть такой народ?... Хм-м, хм-м, не знаю, не знаю... Вы знаете, что российским гражданам мы можем выдать туристическую визу сроком не более чем на двадцать один день пребывания в Венесуэле, и вам, скорее всего не хватит этого времени, чтобы осуществить ваши планы, ведь индейцы постоянно кочуют по лесу, где вы их найдете? Вероятно, необходимо также специальное разрешение для посещения изолированных индейских племен - всего этого я здесь в Москве не знаю. А что, если вам не удастся там, на месте получить такого разрешения и где вы будете тогда находиться все эти дни? Хм-м, хоти, не знаю, не знаю... Мы вам сообщим о нашем решении через пару дней...

Через несколько дней после этой беседы я, имея годичную въездную венесуэльскую мультивизу, выхожу из здания международного аэропорта Майкетия в Каракасе – видимо, консул в Москве решил, что я буду слишком долго выбираться из леса, и выдал мне «индульгенцию» для посещения своей страны.

После того, как я получаю свой багаж, становится ясно, что приключения начинаются практически сразу же - моя одежда, предназначенная для экспедиции, рекомендательное письмо и еще несколько нужных вещей, лежавших в одном из отделений моего рюкзака, были украдены.

 

Данди - крокодил

На другой день с утра я прилетаю в город Пуэрто-Аякучо – столицу и административный центр федеральной территории Амасонас. В аэропорту меня тотчас же окликает какой-то загорелый европеец с седой бородой. Его зовут Аксель, и именно с ним мы и списывались по Интернету. Он сразу же знакомит меня со смуглым метисом. Его зовут Гектор, и Аксель представляет его в качестве еще одного моего проводника и моториста.

Консул в Москве оказался прав - для посещения индейских территорий требуется специальное разрешение местного муниципалитета, иначе ни о каком полете в глубь джунглей не может быть и речи. Благодаря Акселю мы быстро оформляем на меня такое разрешение, и уже в обед того же дня готовы к вылету.

Перед отлетом решаем пообедать, и заходим в один из местных баров. В помещении царит полумрак, за столиками сидят несколько метисов, на стенах висят портреты Че Гевары. И вдруг я вижу на стене, увеличенную во всю ее высоту, фотографию семьи Ульяновых! Аксель изучает меню, а я стою и не мог надивиться.

- Пойдем отсюда, тут все дорого, - наконец говорит он.

- Как это понять? Ладно, Че Гевара, но Ленин в Пуэрто-Аякучо, - не скрывая своего изумления, спрашиваю я его.

- А-а, ничего удивительного. Этот бар держат какие-то левые радикалы. Вот они и развесили эти портреты...

С двумя проводниками я лечу из Пуэрто-Аякучо в Сан-Хуан-де-Манапиаре - небольшой административный центр на севере федеральной территории Амазонас в Венесуэле.

Маленький старый одномоторный самолетик “Сессна” летит над пологом тропического леса, который начинается сразу же за окраиной Пуэрто-Аякучо. Внизу видны то изгибы мутной желтой реки, то водопады и горы. Вдруг посреди зеленого ковра джунглей мелькает селение с несколькими высокими конусообразными крышами, крытыми пальмовыми листьями.

- Что это? - стараясь перекричать шум мотора, кричу Акселю.

- Деревня индейцев пиароа.

Деревня располагается всего в нескольких минутах лета от Пуэрто-Аякучо. На окраине деревни тут же начинается густой лес. Дома в этой деревне включают как прямоугольные строения, так и традиционные конусообразные хижины индейцев пиароа.

Через два часа лета наша “Сессна” приземляется в Сан-Хуан-де-Манапиаре. Выходим из самолета. На меня с любопытсвом смотрят индейцы пиароа, окружившие самолет, - коренные обитатели здешних мест.

В Сан-Хуан-де-Манапиаре мы должны взять каноэ, закрепить на нем мотор, загрузить наши вещи, продукты и канистры с бензином.

На следующее утро мы отправляемся в путь по реке. Через несколько дней пути вверх по реке Парусито, а затем по ее притоку реке Канья-Бандарито мы должны достигнуть страны индейцев хоти - горы Сьерра-де-Маигуалида.

У меня остаются неразрешенными две проблемы - где купить змеиное противоядие и как быть с чистой питьевой водой во время нашего пребывания в лесу. Я задаю эти вопросы Акселю. Его ответы на них поражают меня до глубины души.

Касательно змей он очень весело мне отвечает, что все местные змеи очень ядовитые и именно поэтому никаких сывороток брать с собой не будем!

- Мы не сможем определить, какая именно по виду змея укусила и, получив неверную инъекцию, человек быстрее лишь опухнет и умрет от какой-нибудь аллергии, - поясняет он. Если же кого-либо и укусит змея, то мы в срочном порядке будем возвращаться по реке до Сан-Хуан-де-Манапиаре, где есть больница с необходимыми лекарствами.

Мой вопрос о чистой воде он вообще, по-моему, не понял.

- А зачем? Ведь есть река из нее мы и будем пить.

Однако я настоял на своем, и в местной бакалейной лавке специально для меня мы покупаем раствор хлора. Аксель же и мои проводники на протяжении всего пути безо всякой дезинфекции преспокойно черпали пластиковой кружечкой воду из реки, и пили ее.

Аксель, и так выглядевший весьма живописно, – смуглая загоревшая кожа, ковбойская шляпа с кожаной тесемочкой оказался еще к тому же и весьма колоритным человеком.

В то время, когда я впервые его увидел, ему исполнилось сорок шесть лет. Он родился и вырос в Германии на берегу Боденского озера в городе Констанц. В начале тысяча девятьсот восьмидесятых годов он впервые приехал в Венесуэлу и навсегда полюбил эту страну, решив остаться тут жить. Сначала он купил пять гектаров тропического леса на берегу реки Манапиаре. Местные индейцы пиароа помогли ему построить небольшой дом. В нем он и прожил один первые пять лет, разводя кур и выращивая манго, до тех пор, пока в амазонскую глубинку не приехала на практику молодая красивая венесуэлка-врач. Они поженились, и сейчас у Акселя двое детей и свой дом в Пуэрто-Аякучо. Однако большую часть своего времени Аксель проводит в постоянных путешествиях по сельве.

- Какие разные все люди, Аксель. Из Восточной Европы едут к вам в Германию, стараются там осесть. А немцы, ты уезжают в Южную Америку, в Амазонию. Как все это понять?

- Не знаю. Но мне очень нравится моя нынешняя жизнь. Немцы - они спят все на ходу, а здесь - живые непосредственные люди.

- Знаешь, ты не Аксель - ты Данди-крокодил. Помнишь, как тот герой популярного австралийско-американского боевика?!

- А меня так и называют в немецком посольстве в Каракасе, - смеется и поправляет свою ковбойскую шляпу с широкими полями и кожаной тесемочкой.

 

Яварана, идущие по пути перемен

В бакалейной лавке в Сан-Хуан-де-Манапиаре Аксель покупает пачку сигарет.

- Зачем тебе сигареты, ведь ты не куришь? - спрашиваю я его.

- На реке Парусито есть несколько порогов, через которые мы должны будем пройти на нашем каноэ. Около них всегда стоят индейцы яварана - они и помогут нам перетащить наше тяжелое каноэ через пороги, а мы их отблагодарим за это сигаретами.

Так и оказалось. Километров через двадцать пять нашего движения вверх по реке Парусито дальнейший путь нам преграждает сильный и бурный поток. Это порог Рудольфо Саломон. Перед самой стремниной к берегу пришвартовано длинное узкое индейское каноэ. Рядом с ним стоят его хозяева - индейцы яварана. В каноэ у них лежат винтовка и явно совсем недавно подстреленный на охоте тапир.

Яварана, и правда, знают, зачем они здесь. За несколько сигарет они, действительно, готовы помочь перетащить наше каноэ через порог. Пока яварана с моими проводниками медленно тянут каноэ через бурлящую стремнину, я пешком продираюсь через джунгли вдоль берега, попутно делая несколько снимков событий, происходящих в этот момент на реке.

Порог и яварана остаются позади, мы благодарим их за помощь и продолжаем свой путь вверх по реке Парусито. Но река не дает нам надолго расслабиться - впереди бурлит новый порог. Помошников-яварана не видно. Нас остается только трое, поэтому Аксель надрывно кричит мне: “Снимай штаны, прыгай в воду, ты сейчас нам нужен - поможешь перетащить лодку через порог!” Я раздеваюсь и быстро прыгаю за борт. Не без усилий мы протаскиваем тяжелое долбленное из цельного ствола дерева каноэ через опасные буруны.

Деревни индейцев яварана, удаленные друг от друга на несколько километров, расположены по берегам рек Парусито и Канья-Бандарито и каждая представляла когда-то собой отдельный самостоятельный род.

По моим личным оценкам, которые мне удалось сделать благодаря посещению нескольких деревень яварана и опросу местного индейского населения, численность этого народа составляет не более трехсот-четырехсот человек, они ведут оседлый образ жизни и поддерживают дружественные отношения, как с креольским населением Венесуэлы, так и со своими ближайшими соседями – индейцами пиароа, панаре и хоти, последние из которых продолжают до сих пор вести жизнь охотников-собирателей и примитивных земледельцев.

Индейцы яварана практикуют подсечно-огневое земледелие и выращивают горький маниок, различные виды бананов, красный сладкий перец, папайю, манго, ананасы, разводят кур. А в тех местах, где лес переходит в саванну, разводят скот.

Материальная культура яварана близка, как культуре индейцев пиароа, так и креольского населения Венесуэлы.

Современные яварана не ходят в набедренных повязках, а носят одежду креольского типа. Говорят, как на языке яварана, относящемся к карибской группе языков, так и на испанском.

В первый же день нашего путешествия по реке Парусито останавливаемся в деревне индейцев яварана – Махагуа. У них мы должны взять помощника для дальнейшего похода к хоти.

Пользуясь случаем, решаем раздобыть у яварана фруктов в дорогу.

Мужчина средних лет ведет нас на плантацию, которая находится в лесу не далеко от деревни. Тропа уходит в глубь леса. За нами бегут двое любопытных мальчишек, которые с интересом разглядывают меня.

“Надо бы им что-нибудь показать или подарить,” – думаю я. Но что?

Под руку попадаются деревянные зубочистки. Показываю как ими пользоваться, ковыряя в зубах, и сплевывая условно застрявшие остатки пищи.

Мальчишки заворожено смотрят. Получают в подарок несколько штук зубочисток. Тут же повторяют мои движения, точно также деловито сплевывают - на их лицах гримаса разочарования и недоумения - зачем все это, и тут же выбрасывают никчемный подарок.

Плантация яварана представляет собой классический пример ведения подсечно-огневого земледелия. Среди джунглей сделана расчистка размером сто на тридцать метров, большие деревья были срублены и после того, как они высохли, были сожжены. Их обугленные недогоревшие стволы повсюду валяются в беспорядочном нагромождении. Среди этого древесного беспорядка посажены бананы и другие культурные растения.

На деревьях почти нет плодов.

- Сухой сезон - все высохло, - поясняет Аксель.

Возвращаемся обратно в деревню. Сопровождающий нас индеец предлагает нам взять с собой копченое мясо тапира. Над костровищем сооружена решеточка из прутьев, на которой лежит мясо.

- Хочешь попробовать? - спрашивает Аксель.

Еще бы нет! И тут я вижу, как он протягивает руку к лежащим кускам, а от них с жужжанием разлетается целая стая зеленых мух. Сам кусок с коричневатой не то шерстью, не то щетиной. Яварана наблюдает за мной. Делать нечего, сохраняя спокойствие, двумя пальцами отламываю маленький кусочек. Да, действительно, вкусно. Но мухи, щетина, жара... Тут же отворачиваюсь и тайком проглатываю сильнодействующий антибиотик. Берем в дорогу у яварана спелые плоды манго и немного мяса тапира.

Гектор и Аксель оживленно беседуют с хозяином дома. Попутно хозяин предлагает выпить забродившего пива местного производства. Аксель берет калебассу, черпает в деревянном корыте хмельного напитка, с удовольствием пьет.

- Андрей, хочешь пива яварана? - вновь спрашивает меня.

Подхожу к корыту, заглядываю. В пиве, видно не вооруженным глазом, плавают не то инфузории-туфельки, не то еще какие-то каракатицы. Старательно сдерживаю эмоции - нельзя обидеть гостеприимных хозяев дома - отказываюсь. Так мне никаких антибиотиков не хватит!

Среди традиционных индейских построек под пальмовыми крышами стоит какое-то небольшое недостроенное заброшенное каменное строение.

- Что это за постройка? – интересуюсь я.

- Власти из Сан-Хуан-де-Манапиаре решили построить здесь школу для детей яварана. Здесь нет дорог. Кирпич для строительства завозят в сезон дождей, когда поднимается уровень воды в реке, на большой лодке из Сан-Хуан-де-Манапиаре.

Для себя я делаю вывод, что школу, видимо, достроят к концу следующего сезона дождей, в большую воду.

Современные яварана предпочитают в качестве жилища прямоугольную постройку под двускатной крышей, крытой пальмовыми листьями, с продольными стенами, сделанными из расщепленных пальмовых стволов. Такой тип жилища был заимствован яварана у креольского населения Венесуэлы.

Традиционный же тип жилища яварана, видимо, представляет собой прямоугольную постройку без стен под двускатной крышей, техника изготовления которой представляет собой образец высокоразвитого ремесла этого народа.

В деревне Махагуа среди прочих незатейливых строений яварана также можно встретить характерный тип жилища пиароа – круглую в плане хижину - и'соде с высокой конусообразной крышей. Как выяснилось позже, часть жителей Махагуа - это индейцы пиароа.

И яварана, и пиароа используют для покрытия крыши большие длинные пальмовые листья. На стебле такого листа расположены многочисленные осокообразные длинные листочки, расходящиеся в противоположные друг от друга стороны. Перед тем, как начать их укладывать на каркас крыши, заготовленные заранее листья тщательно высушивают особенным способом.

Для этого осокообразные листочки одной стороны стебля загибают на сто восемьдесят градусов параллельно листочкам другой стороны. В таком положении пальмовый лист оставляют под гнетом на солцепеке. После того, как листья полностью высохнут, получаются готовые заготовки. На жерди крыши их укладывают, начиная снизу вверх, параллельно земле, очень плотно подгоняя одну заготовку к другой таким образом, чтобы осокообразные листочки шли плотным нахлестом один на другой сверху вниз. При этом каждую такую заготовку аккуратно привязывают лианами во всех местах ее пересечения с жердями - получается надежная водонепроницаемая крыша, которой не страшен ни один тропический ливень.

Идем дальше вверх по реке, проплываем очередную деревню яварана. Плывем мимо, не останавливаемся. На шум мотора выбегает почти все население деревни - чумазые дети, мужчины, женщины. И вдруг вижу за ними одинокую белую женщину-блондинку, печально глядящую нам вслед.

“Кто такая, откуда она здесь одна среди индейцев?” - думаю.

Аксель тоже не знает и не понимает. На обратном пути мы сделали остановку в этой деревне. Никакой белой женщины уже не было. Мои проводники разговорились с индейцами. Оказалось, что белая женщина недавно уплыла - она польский антрополог. В Сан-Хуан-де-Манапиаре расположена католическая миссия, где есть польские миссионеры. Видимо, оттуда она и пришла в отдаленную деревню яварана на реке Парусито.

На ночлег останавливаемся в доме яварана, который помог нам перебраться через пороги. Хозяин остался на порогах, а в доме хозяйничают его родственники. Дом - креольского типа - под рифленой металлической крышей - стоит в саванне у подножия гор Сьерра-де-Маигуалида. Рядом с домом расположен традиционный открытый навес на столбах под конусообразной пальмовой крышей - это гостевой дом, где гости могут развесить свои гамаки. Чуть поодаль - загон для скота.

Хозяева гостеприимны - угощают нас острейшим супом из пираньи. В нем столько перца, что я начинаю кашлять - перебивает дыхание. Суп традиционный индейский - отдельно бульон с рыбьими тушками, в который надо подсыпать по вкусу растертый маниок. Маниок разбухает в горячей воде – получается питательный суп.

Из Махагуа пешком приходит молодой яварана - он пойдет с нами дальше и будет помогать нам готовить еду пока мы будем жить у хоти.

Завязывается разговор с хозяевами-яварана. Рядом, прислоненное к стенке, стоит длинное духовое ружье хозяина (как выяснилось, хозяин дома купил его у индейцев екуана) - мужчины средних лет. Тут же валяются несколько стрел для духового ружья. Молодые родственники убирают с глаз долой духовое ружье и стрелы, заботливо укладывая их на низко свисающую кровлю крыши.

Вокруг нас ходит маленький сын хозяина, всячески пытаясь привлечь к себе внимание гостей. У него странная прическа - до середины головы все волосы аккуратно выбриты. Показываю на прическу мальчика и спрашиваю Акселя: “Это традиционная прическа яварана?” Аксель как-то странно отвечает, ничего не поясняя при этом: “Это его отец так подстриг. Его все считают немного сумасшедшим”.

Я так ничего и не понял - то ли это традиционная прическа яварана, то ли во всем виноват неуравновешанный характер отца мальчика. Угощаю мальчугана витаминами С, которые я прихватил с собой из Москвы для поддержания сил. Он ест их как конфеты и повторяет за мной по-русски: “Витамина.”

Помощник Акселя – Гектор - на половину индеец баре, он часто сопровождает его в путешествиях. Мы решаем с Гектором разведать ближайшие окрестности и отдаляемся от приютившего нас дома яварана

Здесь у подножия гор Сьерра-де-Маигуалида раскинулась широкая долина. Кругом ни души. Вдруг, смотрю на земле отпечатались следы множества босых человеческих ног.

- Чьи это следы? - спрашиваю на русском, показывая на отпечатки.

- Индейцев панаре, - понимает он мой вопрос и отвечает на испанском.

- Куда они ведут? - продолжаем изъясняться на ломанном испанско-русском эсперанто, помогая себе жестами.

- В их деревню, - показывает за горы, - Идти туда всего два часа, - показывает на часы.

На следующее утро яварана помогают нам донести наши вещи до реки и уложить их в каноэ. Мы прощаемся с ними и отправляемся дальше в путь вверх по реке Канья-Бандарито. Сегодня мы должны увидеть индейцев хоти.

- Аксель, ты видел анаконду?

- Я - нет, ее очень сложно увидеть.

- А ты, Гектор?

- Я видел, но только один раз. Я был в лодке на реке и вдруг смотрю, подняв голову над водой, совсем рядом вдоль берега плывет анаконда. Очень большая, на меня даже внимание не обратила.

Сильный тропический ливень неожиданно застает нас на реке. Наше каноэ быстро заполняется водой. Чтобы окончательно не намокнуть, мы причаливаем к берегу и прячемся под крону тропического леса. Но дождь настолько сильный, что уже через пару минут на мне вымокает вся одежда, кожаные ботинки сыреют, становится попросту холодно. Стоять на одном месте, пережидая дождь, скучно, и Гектор начинает обходить ближайший подлесок. Через минуту он подзывает нас к какому-то дереву и указывает на его плоды, говорит, что их можно есть.

Такого прежде я никогда не видел, даже на фотографиях. Плод этого дерева представлял собой круглый ярко-желтый шар размером со средней величины яблоко и имел плотную оболочку-кожуру. Съедобным было то, что находилось внутри.

Необходимо было аккуратно взломать оболочку. Под ней находились шесть крупных симметрично уложенных косточек, по форме и величине напоминавшие финики. Сами косточки располагались в густой и плотной киселеобразной слизи. На вид все это выглядело не очень-то приятно, но съедобной была именно слизь. Надо было взять косточку в рот и сосать и обгрызать ее до тех пор, пока полностью не проглотишь всю эту слизистую массу - она обладала приятным тонким сладким и тонизирующим вкусом.

 

Хоти - люди леса

Два дня мы поднимались вверх по течению реки Парусито, а затем по ее небольшому притоку реке Канья-Бандарито. Наше большое каноэ, выдолбленное индейцами пиароа из цельного ствола дерева и оснащенное мотором, сторонясь затопленных стволов, монотонно следовало многочисленным изгибам мутной реки. С обеих ее сторон величественно возвышался роскошный тропический лес. Кайманы и игуаны с любопытством поглядывали на нас с берега, речные дельфины то и дело всплывали, показывая свои спины, пугаясь шума мотора, на деревьях затихали обезьяны-ревуны, над головой пролетали попугаи, туканы, огромные коричневые бабочки морфо - всюду кипела жизнь! В эти дни я чувствовал себя счастливым - редкое ощущение реального счастья в настоящий момент – сбылась моя давняя мечта!

Мои проводники искали лишь им знакомые приметы, как выяснилось позже, - тихую лагуну, скрывавшуюся за очередным изгибом реки. Через несколько часов хода причаливаем каноэ к берегу - до стоянки хоти дальше надо идти пешком.

Проводники снимают японский подвесной мотор, выгружают на берег бочки с бензином. Смотрю, они просто заносят все это добро в ближайшие кусты, лишь слегка прикрывая его ветками. У хоти мы должны провести несколько дней, в нескольких километрах от этого места.

- Как же мы оставим здесь мотор, бензин и каноэ без присмотра? Вдруг кто-нибудь украдет все это? Как же мы тогда вернемся назад? - недоуменно спрашиваю я их.

- Не волнуйся, здесь в Сьерра-де-Маигуалида нет людей, - отвечают мне проводники.

Вдоль лагуны идет тропа, уходящая от реки Канья-Бандарито в глубь леса. Оставив каноэ на берегу реки, мы двигаемся в путь. Помогая себе мачете, сразу же приходится пробиваться через сплетения лиан и какие-то колючки. Однако лес скоро кончился, и мы вступили в саванну. Я увидел величественную гору-тепуи Коробо, возвышавшуюся над долиной. Путь по саванне оказался также не долгим - мы вновь вступили под полог тропического леса, раскинувшегося у подножия диких и таинственных гор Сьерра-де-Маигуалида. Тропа вела к индейцам хоти.

Я еще никого не успел увидеть, когда мои проводники кому-то приветственно закричали. Тропа проходит по берегу небольшой лесной речушки, на другом берегу которой показывается голый мужчина-индеец, на котором лишь зеленая набедренная повязка и красные бусы на шее. Он что-то кричит на незнакомом языке и оживленно нам жестикулирует, указывая на хрупкую переправу через разделяющую нас речушку. Переправа представляет собой импровизированный мосток, образовавшийся благодаря упавшим стволам деревьев, к которым хоти, в качестве поручней привязали лианами несколько крупных стеблей от больших листьев пальмы. Индеец помогает нам перенести вещи на другой берег, и мы оказываемся лицом к лицу с хоти.

Хоти - немногочисленный индейский народ, насчитывающий в настоящее время около тысячи человек. Они живут в тропических лесах на границе федеральной территории Амазонас и штата Боливар в Венесуэле.

Племя делится на небольшие локальные группы, которые периодически меняют свое местоположение по мере истощения пищевых ресурсов.

Хоти, лишь отчасти, практикуют подсечно-огневое земледелие, добывая все необходимое для жизни посредством охоты с духовым ружьем и отравленными стрелами, или копьем, мужчины ловят рыбу в реке, а женщины занимаются собирательством.

Первые контакты хоти с внешним миром состоялись в сороковых годах двадцатого века. Однако тогда они были спорадическими и не имели постоянной основы. В жизни древнего народа мало что изменилось. Американские миссионеры из «Миссии новые племена» лишь в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году основали первую христианскую миссию (Missión Caño Iguana) вблизи территории южных хоти на реке Игуана. В настоящее время около половины хоти живут при этой миссии. Другая часть племени, разбитая на мелкие мобильные группы, разбросана на большой территории – главным образом это пологие горы Сьерра-де-Маигуалида, покрытые густым тропическим лесом, - последний оплот независмых групп этих индейцев.

Племя хоти подразделяется на несколько субэтнических групп: оречикано, чикано, шикана, варувару, юана и другие. Один из моих проводников незадолго до нашей маленькой экспедиции на берега Канья-Бандарито был у одной из таких групп хоти. С его слов, они радушно его встретили, и он прожил вместе с ними полгода. Поэтому теперь мы пришли, можно сказать, к старым друзьям и вполне логично рассчитываем на радушный прием. Так и выходит – хоти нам рады.

Все поселение хоти состоит из двух хижин, расположенных в десяти метрах друг от друга, одна из которых заброшена, вокруг плотной стеной возвышается девственный лес. Немного в стороне, в лесу, безо всякой расчистки, просто под пологом деревьев, находилась третья хижина, к которой вела протоптанная тропа.

Их примитивные, едва заметные среди густого леса хижины сложно обнаружить с самолета, так как они не делают рядом с ними крупных расчисток, как это делают оседлые индейцы для своих плантаций. Прожив два-три года на одном месте, и полностью исчерпав запас пищевых ресурсов, группа переселяется на другое. Поэтому хоти до сих пор остаются одним из самых изолированных индейских народов Венесуэлы.

Группа хоти, к которой мы пришли, жила здесь уже два года. Как мне пояснили, всего эта группа состояла из тринадцати-пятнадцати человек.

Проводники называют мужчину Матео.

- Почему Матео? Его что так зовут или он понимает по-испански? – огорченно спрашиваю я.

- Нет, он не Матео и по-испански не понимает и не говорит. Но надо же его как-то звать. У него другое какое-то очень сложное и длинное имя на языке хоти - слишком долго и сложно нам его произносить. Вот мы и зовем его Матео.

Встретивший нас хоти жестами дает понять, что сейчас мужчины и часть женщин ушли на несколько дней на охоту, так что нас встретило всего восемь человек - мужчина лет сорока, его жена, молодая женщина с грудным ребенком, две девочки пяти-семи лет и два мальчика восьми-девяти лет.

И мужчины, и женщины хоти ходят практически голыми. Мужчина и мальчики носят набедренные повязки, у женщин и девочек лишь небольшой хлопковый треугольничек на лобке. Женщины и девочки носят на груди крест на крест бусы.

В знак гостеприимства мужчина сразу же угощает нас имевшейся у хоти копченой пираньей и рыбой - местной разновидностью сома. Пиранья оказывается очень вкусной и напоминает российского карася, разве только в ней значительно меньше костей. В свою очередь мы дарим хоти заранее припасенные для них две пачки пищевой соли, зажигалки, крючки, лески, иголки.

С разрешения хоти мы развешиваем свои гамаки в стоящем по соседству с их хижиной пустующем доме, принадлежащем индейцам яварана. Мои проводники разъясняют, что такое соседство - исключение. Ближайшие соседи хоти - индейцы яварана практикуют подсечно-огневое земледелие и живут в нескольких километрах отсюда в постоянной деревне, а здесь у них небольшая заимка-плантация в лесу. Рядом, вместе с хоти, вроде как веселее в первобытном лесу, и они сюда периодически наведываются собирать урожай.

И, действительно, приглядевшись, я увидел беспорядочно разбросанные между лесными деревьями посадки горького маниока, бананов для варки, красного сладкого перца, папайи, саженцы деревьев какао и манго. Индейцы яварана повалили здесь несколько исполинских деревьев, от чего образовалась поляна диаметром в десять-пятнадцать метров. Тут же, совершенно без присмотра, ходят оставленные хозяевами и куры яварана, к которым хоти не проявляют ни малейшего интереса. К слову сказать, точно также хоти не проявляли интереса ни к созревшим плодам на деревьях яварана, ни к прочему их оставленному хозяйству. Все необходимое для жизни хоти приносят из леса и ловят в реке.

Хоти, к которым мы пришли, совсем не говорят по-испански, поэтому наше общение с ними происходит, по большей части, на языке жестов. Я спрашиваю, как на их языке называется тот или иной предмет. Хоти отвечают, я записываю и пытаюсь потом произнести. Мы охотно общаемся друг с другом, узнавая каждый для себя много нового.

Вырываю из записной книжки чистый листок и рисую на нем нехитрый портрет рядом стоящего мальчишки - он очень рад, что я его нарисовал. Дарю ему этот листок.

- Вы хоти? - спрашиваю я индейских мальчишек на чистом русском языке, показывая на них рукой. Они понимают только язык жестов, да слово “хоти” и, выпрямившись, гордо отвечают мне: “Хоти!”

Я обращаю внимание, что на нашей расчистке по земле и поваленным деревьям в огромных количествах ползают какие-то маленькие ярко-красные жуки. Особых хлопот они вроде бы нам не доставляют.

- Кто это? - спрашиваю хоти.

- Укуньи, - говорят.

- Кусаются? - и сопровождаю свой вопрос характерным движением пальцев, изображая укус. Корчат гримасы, что-то говорят на своем языке - понимаю, что кусаются.

Пытаюсь повторить вслух вслед за ними “укуньи”. Мое произношение на хоти вызывает всеобщее веселье и улыбки. Зато с дождем значительно проще - на хоти это просто долгое “ооо-о-о-о”.

Наибольшей популярностью у всех хоти, как и у яварана, пользуются мои витамины С. Они нравятся всем - и взрослым, и детям. Так что очень скоро все хоти могут произносить по-русски: “Витамина.”

Хоти разрешают мне свободно заходить к ним в хижину, благодаря чему я имел возможность подробно изучить ее структуру и интерьер. Их жилище представляет собой прямоугольную в плане небольшую хижину под двускатной крышей, крытую большими пальмовыми листьями (такими же, какими кроют крыши своих жилищ индейцы яварана), доходящими до земли. Каркас хижины составляют жерди п-образной формы, на которые собственно и опирается вся конструкция крыши. Но в отличие от искусной, с большим мастерством уложенной и сплетенной крыши у яварана, у хоти пальмовые листья набросаны с весьма условной подгонкой, что выдает временный не постоянный характер данного типа жилища. На п-образный каркас настланы продольные жерди, что позволяет организовать своеобразный чердак под смыкающейся кровлей, на котором хранятся духовые ружья, копья, корзины.

Каждый хоти, за исключением грудного ребенка, который спит вместе со своей матерью, имеет свой гамак.

Их гамаки представляют собой продольные 1,8-2 метровые нити, скрученные не то из пальмовых, не то из каких-то хлопковых волокон, несколько раз искусно перетянутых в поперечники по всей их длине такими же, но более тонкими, нитями.

В хижине у хоти постоянно тлеют три-четыре костра, которые по мере надобности с помощью умелых и ловких движений они заставляют вновь вспыхнуть, используя при этом не только свое умение, но и специальные маленькие плетеные опахала, лежащие рядом с костром.

К опорным столбам конструкции в большом количестве подвешены плетеные корзины, в которых хранится домашний скарб. На плотно утоптанном земляном полу лежат плетеные циновки, и стоит один деревянный чурбан для сидения.

Вместе с людьми в хижине живут две собаки, которые имеют свой персональный настил-лежак, яркий попугай с зелено-красно-желтым оперением, какая-то маленькая лесная птичка со своими крохотными птенцами и пушистый зверек-грызун, которого все хоти называют лара.

Под крышей каждой хижины висят подвязанные лианами сухие чурки - хоти до сих пор добывают огонь трением, и чурки ни при каких обстоятельствах не должны намокнуть! Тонкую стружку, которая получается в процессе выточки стрел для духового ружья, используют для разжигания огня - у хоти всегда также найдется ее небольшой сухой пучок.

Следуя какому-то своему обычаю, хоти развесили черепа и челюсти съеденных ими животных на шесты и ветки вокруг своей хижины, так что возле их жилища красуются большие челюсти тапира, челюсти маленьких кайманчиков, обезьяньи черепа.

Тропическая ночь наступает очень быстро. Разница между светлым временем суток и полной темнотой составляет всего лишь двадцать-двадцать пять минут.

Ложась спать, мои проводники всегда долго разговаривают между собой на испанском. Наш сопровождающий индеец-яварана чаще молчит и не участвует в этих разговорах. За стенами хижины слышатся звуки ночного леса.

Лишь как-то раз в одну из ночей наш яварана прервал их разговор. Я не знал испанского и разобрал только “ла тигра”. Беседующие тут же замолчали и стали прислушиваться.

А на утро Аксель спросил меня: “Ты ночью что-нибудь слышал?”

- Да так, ничего особенного, - как и раньше, обычные звуки ночного леса.

- Наш яварана ночью в лесу, совсем рядом слышал рычание ягуара, он ходил где-то не далеко от нас.

Только теперь я осознал значение ночного “ла тигра”.

Мои проводники каждый день надолго уходят на охоту или рыбалку.

Они говорят мне: “Пойдем с нами! Чего тебе тут сидеть?”

Я отказываюсь. Тогда они спрашивают меня: “Ты побудешь здесь один? Хорошо? Тебе будет не страшно?”

Мне их вопросы кажутся просто глупыми. Они не понимают, что я остаюсь здесь именно ради хоти, и страха я вовсе не испытываю.

Проводники уходят, и я остаюсь один на один с хоти. Мне интересно быть с ними, наблюдать за их жизнью.

Хоти, кажется, тоже понимают странного пришельца, интересующегося их жизнью, - никакой агрессии или неприязни – наоборот, они с охотой показывают мне, чем они занимаются, разрешают зайти в хижину.

Один из мальчишек приходит из леса со странным плодом вытянутой формы. Говорит, что это курвата. С очень серьезным видом он начинает что-то мастерить из курваты, ловко орудуя ножом. Я наблюдаю за ним. Он разламывает плотную кожуру ножом, внутри большая мохнатая белая метелка. Выкидывая за ненадобностью метелку, он продолжает деловито расщеплять и резать плотную кожуру курваты. Сделав таким образом несколько заготовок, соединяет их между собой в какой-то только ему понятной последовательности. В итоге получается своеобразная крестообразная штуковина, напоминающая не то самолет, не то какой-то замысловатый каркас. Парень критически осматривает получившееся изделие.

- Что это, самолет? - спрашиваю его, изображая шум мотора и показывая на небо. Над территорией хоти изредка пролетают самолеты, и мне кажется, что мальчишка мог его изобразить.

- Курвата, - опровергая мой жест, говорит мне он в ответ с очень серьезным выражением лица.

Что такое курвата? Всего лишь плод, игрушка или нечто большое для сакральных воззрений этих индейцев? К сожалению, я не знаю языка хоти, хоти не говорят на испанском. Между нами пропасть двух миров, а не только языковой барьер. Мы имеем только удовольствие наблюдать друг друга. Так проходят дни.

Одно из любимых занятий мальчишек хоти - игра на тонких бамбуковых флейтах. Их у них несколько. Все они имеют разный диаметр, и поэтому каждая из них обладает своей тональностью. Мальчишки, выдувая на них нехитрые мелодии, имеют очень серьезный вид. Мелодии у них почти не повторяются – похоже, что они импровизируют по ходу игры.

Я хочу обменять у них эти флейты, чтобы увезти с собой домой в Москву. Предлагаю им взамен рыболовные снасти и металлические колокольчики. Они ни в какую и ни на что не хотят менять свои флейты! Мне это кажется странным, ведь несколькими днями раньше я выменял у взрослого мужчины на две зажигалки и металлические ножнички длинное духовое ружье и целый колчан со стрелами, - видимо, эти флейты имеют для хоти какое-то сакральное значение.

Каждый день перед закатом и рассветом солнца они играют монотонную мелодию на нескольких разнотональных бамбуковых флейтах, вероятно, приветствуя каких-то своих духов. Иногда вечером Матео затягивает тихую протяжную песню.

Дни у хоти проходят в рутинной работе - женщины готовят еду, скручивают при помощи веретена из растительных волокон нити, Матео вытачивает новые стрелы для своего духового ружья уана, заготавливает дрова в лесу, женщины и дети помогают ему донести их из леса до хижины.

Если надо принести из леса плоды пальмы кукурито - одного из основных продуктов их питания, молодая женщина надевает на лоб лямку плетеной корзины для переноски тяжестей и переносит плоды. В этом ей помогает ее маленькая дочка лет пяти, корзину которой нагружают по мере ее сил.

Когда нет текущей работы, все мерно покачиваются в своих гамаках, при этом, чтобы не вставать, Матео отгоняет назойливых вездесущих кур яварана, используя небольшую бамбуковую плевательную трубочку, с помощью которой он метко стреляет в них какими-то красными ягодами.

Однажды на верхушку высокого дерева, стоящего на противоположной от хижины хоти стороне маленькой лесной речушки, садится большая черная птица, которую и хоти, и мои проводники называют пава.

Матео подходит к берегу и вожделенно смотрит на нее - его духовое ружье не может добить до нее. Тогда мой проводник яварана берет имевшееся у нас ружье, тихо прокрадывается к дереву и метким выстрелом сбивает паву. Вечером у нас и хоти получается наваристый суп с лапшой и мясом. Все остаются сытыми и довольными.

- Матео, покажи нам кураре.

Смотрю, индеец совсем не понимает, о чем его спрашивают, но на слово “кураре” реагирует моментально. Машет куда-то рукой в сторону рядом возвышающихся гор - охотники забрали его с собой на охоту. Жаль, мы не увидим кураре - хоти уходят на охоту далеко и на несколько дней. Но охотникам кураре нужнее.

- Далеко отсюда до миссии хоти? - спрашиваю своего проводника.

- Километров сто на юго-восток. Миссией руководят американские миссионеры-протестанты, и они не любят посетителей извне. Как живут там хоти, я не знаю.

- А здесь в Сьерра-де-Маигуалида еще много живет хоти?

- Точно не знаю. Они живут малыми группами и редко выходят из леса. Могу лишь сказать, что все группы хоти, живущие в Сьерра-де-Маигуалида, изолированные и продолжают вести традиционный образ жизни.

- Ты много путешествовал по здешним лесам. Как ты думаешь, остались еще в Венесуэле индейские племена или отдельные группы, которые не вступали в контакт с внешним миром?

- Есть отдельные деревни яномами, которые еще не контактировали с внешним миром.

- С яномами ясно. А совсем неизвестные есть?

- Возможно, там - на востоке, где-то между Канаймой и Сьерра-де-Маигуалида. Там совсем безлюдные места. Там я еще не был.

- А хотел бы побывать?

- Почему нет. Но это опасно - индейцы рьяно защищают свою территорию и без разбора пускают стрелы во всех чужаков и пришельцев, вторгшихся на их территорию. А так, почему нет, почему нет...

Как подтверждают мои проводники, в горах Сьерра-де-Маигуалида живут еще несколько локальных групп индейцев хоти, лишь опосредованно контактирующих с внешним миром.

Такие контакты, как правило, ограничиваются торговым обменом с соседними индейскими племенами - с запада, со стороны реки Парусито - это индейцы яварана. Хоти выменивают у них алюминиевую посуду, ножи, рыболовные принадлежности и прочие мелочи.

Согласно моим наблюдениям, весьма характерно, что такие мелкие группы хоти, в отличие, к примеру, от воинственных до сих пор яномами, не проявляют какой-либо агрессии к пришлому населению, будь то белый человек или индейцы. Скорее они испытывают неподдельный и живой интерес ко всему новому, что приносит с собой пришелец. Они смогут добыть огонь трением, но с охотой примут от чужака в подарок спички или зажигалку только потому, что ими гораздо проще и удобнее пользоваться. Их интерес к внешнему миру со всеми его современными атрибутами имеет некий пассивно-заинтересованный оттенок, им невозможно навязать что-либо насильно. Полученную в подарок футболку или шорты индеец будет носить взамен своей набедренной повязки, но при этом никогда их не стирая. Когда же они придут в негодность, и в тот момент им не найдется замены, тогда он выбросит за ненадобностью рваные шорты и вновь наденет свою набедренную повязку.

Матео оказывается задумчивым мыслителем - он часто сидит на деревянном чурбане на берегу маленькой лесной речушки, молчит и задумчиво смотрит на плавно текущие воды. Кажется, весь мир замыкается в этот момент в его позе и взоре.

Однажды мы предлагаем ему выпить сваренный нами в котелке натуральный кофе. Несмотря на то, что кофе был в пластиковой кружке, он тут же обжигается, немного напрягается, но, распробовав, с удовольствием выпивает предложенный ему напиток. Члены его семьи с интересом наблюдают за этим процессом и мимикой его лица - им не достается угощение.

К моему неподдельному этнографическому восторгу видно, что он не знаком со вкусом кофе! Этот случай наводит меня на этнологические раздумья.

Традиционные индейские культуры никогда не возделывали кофе. Он был завезен в Южную Америку из Африки европейцами.

Незнание нашим хоти вкуса кофе лишь подтвердило мое предположение, что его группа принадлежит к числу изолированных сообществ, продолжающих сохранять свою первозданную культуру.

Доказательством автохтонности культуры группы хоти, к которым мы пришли, служило также отсутствие в их рационе горького маниока. Они не возделывали этот корнеплод, столь характерный и необходимый в хозяйстве у подавляющего числа индейских племен южноамериканских тропических лесов. У наших хоти не было ни какой-либо плантации, ни специальных приспособлений для приготовления горького маниока.

Как-то раз двое мальчишек хоти с полудня куда-то исчезают. Они возвращаются только перед самым закатом солнца. Оказывается, что они ходили на близлежащую обмелевшую лагуну, где своими детскими копьями набили несколько крупных рыбин и одну водную черепаху. Они горды, счастливы и голодны одновременно - взрослые дают им поесть остававшихся вареных пираний, а женщины начинают чистить принесенную ими рыбу.

Глаза мальчишек светятся - они принесли еду на всю семью и горды этим.

Это - последний день моего пребывания у хоти, и мне вдруг подумалось: “Эти мальчишки - еще дети. Днем они так беспечно плескались в протоке, но они уже настоящие маленькие охотники хоти, способные выжить в первобытном лесу и прокормить свою семью. Они настоящие хоти - люди леса!”

 

Назад к цивилизации

Пора возвращаться обратно. Хоти провожают нас до берегов реки Канья-Бандарито, помогая нести вещи. Мы садимся в каноэ, они сидят на корточках на берегу, наблюдая за нами. Мне становится грустно, когда хоти исчезают за изгибом реки.

На обратном пути на реке Парусито в деревне Махагуа в наше большое длинное каноэ берем попутчика - мужчину-яварана средних лет.

В багаже у него немного фруктов на продажу - ему надо в Сан-Хуан-де-Манапиаре. Он и мы принимаем как должное, что он просится в наше каноэ - у него это единственная возможность добраться с нечастым попутным транспортом до поселка. Нам от него ничего не надо, но яварана испытывает некоторую неловкость - он хочет расплатиться с нами за свой проезд. В качестве платы он дает нам большой ананас и несколько плодов манго.

Яварана, в отличие от групп хоти, мало затронутых современной цивилизацией, уже включены в товарно-денежные отношения, но денег у них очень мало, поэтому они еще в значительной мере практикуют натуральный обмен.

Уже в Сан-Хуан-де-Манапиаре я собираюсь почистить зубы и растегиваю карман своего рюкзака, чтобы взять зубную щетку. И тут же молниеносно отдергиваю руку - из рюкзака, извиваясь, выбегает огромная упругая многоножка. Как я потом выяснил, она не была ядовита, но на вид это было столь неприятное существо, что я еще долго не решался запустить руку в карман рюкзака и вытащить из него что-либо.

Обратный вылет из Сан-Хуан-де-Манапиаре надо специально бронировать - иначе не улетишь. Поэтому идем в офис местной авиакомпании, представляющий собой одноэтажную глинобитную постройку под рифленой металлической кровлей.

Конторой заведует неприятного вида венесуэлец средних лет, который вольяжно развалился в пластиковом кресле под тенью мангового дерева. По ходу переговоров, которые ведет Аксель, вдруг он меня спрашивает: “Венесуэлец интересуется, кто рядом со мной - немец?”

- Так скажи ему, что я русский.

- Ладно, - слышу, говорит ему по-испански “russo”.

Венесуэлец тут же встряхивается от напыщенной флегматичности и на ломанном русском радостно произносит: “Ооо, Бо-о-орис Ельцин!!!”

Надо сказать, эффект поразительный - посреди амазонских джунглей услышать такое!

“Да давно уже Владимир Путин”, - цежу сквозь зубы неприятному типу, - знай наших!

Меня сажают в самолете прямо рядом с пилотом - “Сессна” переполнена - аж, целых шесть человек пассажиров. Еле взлетаем. Краем глаза вижу, что сзади меня сидящая женщина крестится и читает молитву. И тут же наш самолетик попадает в тропический ливень. Трясет так, что кажется, что единственный пропеллер вот-вот собьет дождем, и мы разобьемся. Но ничего, часа через полтора мы благополучно приземляемся на аэродроме Пуэрто-Аякучо. Весь остаток дня идет дождь.

На следующий день у меня вылет обратно в Каракас, и ночь я провожу в туристическом лагере не далеко от Пуэрто-Аякучо, стилизованном под традиционную деревню индейцев пиароа. Лагерь расположен на самом берегу могучей и великой реки Ориноко. На другом берегу - Колумбия - никакой границы не прослеживается. Переплывай, не хочу - на колумбийской стороне видны те же горы-тепуи, сельва, саванна. Лагерь пуст, помимо меня по нему бродит лишь молодая пара европейского вида - туристов нет - начался сезон дождей.

И вдруг снова на ломанном русском: “Ка-а-ажется, я слышала, здравствуйте? Из России?” Оказались немцы - она из Восточной Германии, он из Швейцарии. Ну, те заладили: “А почему у вас в России Ельцина считают первым демократом, а Горбачева не так ценят, как у нас на Западе?”

- Оставьте, - говорю, Горбачева с Ельциным в покое. Давайте, я вам лучше расскажу, откуда я только что вернулся.

Слушают, удивляются, что я все это предпринял. Управляющий лагерем преподносит за свой счет всей нашей компании выпивку - ему тоже интересно. Сидят, обсуждают между собой услышанное.

А я, потягивая джин, думаю о лесных индейцах Венесуэлы, изолированных племенах и своем необычном проводнике Акселе и точно знаю, что совсем скоро мы с ним вновь отправимся в путь в глубь амазонских лесов.