МЕСОАМЕРИКА глазами русских первопроходцев

 

 

 

 

 

 


 


 


 

Loading

 

 

 

 

Великие Озера > История >

Записки о разгроме экспедиции полковника Уильяма Кроуфорда в июне 1782 г.

Александр Зорин; по материалам Captured by the Indians. Edited by Frederick Drimmer. New-York, 1985. Р.119-141; а также по материалам Internet - сайт Нации Вайандотов.

 

* * *

«С величайшим горем и тревогой, - писал 27 июля 1782 г. генерал Джордж Вашингтон, - узнал я о прискорбной кончине полковника Кроуфорда. Он был известен мне как офицер весьма осмотрительный и благоразумный, храбрый, опытный и предприимчивый. Обстоятельства его гибели вызывают отвращение».

Действительно, отвращение испытывал каждый, кому стали известны ужасные подробности его смерти, но никто не мог испытывать этого сильнее, чем доктор Джон Найт. Благодаря схватившим его индейцам, он был вынужден стать свидетелем медленной и мучительной смерти Кроуфорда.

Уильям Кроуфорд, подобно своему другу Вашингтону, родился в Вирджинии. Он был офицером во время Французской и Индейской Войны, в войне Понтиака и во время Революции, когда под его командой находился 7-й Вирджинский полк. В 1781 г. он удалился в частную жизнь. Когда Вирджиния и Пенсильвания решили посылать экспедицию чтобы покарать индейцев Огайо, совершавших набеги на американские поселения, естественный выбор пал на этого старого солдата.

Для милиции эта экспедиция обещала быть короткой и относительно безболезненной. Планировалось внезапное нападение, быстрая победа, возможно с грабежом, и затем возвращение на свои фермы. Но ополченцы были плохо обучены и недисциплинированны. Когда пробил час испытаний, они в ужасе бежали. Четыре сотни вайандотов (или гуронов) из Сандаски имели подкрепление в виде ещё четырёхсот делаваров и шауни, а также тут была рота рейнджеров, во главе с капитаном Мэтью Эллиотом, прибывшая из британской цитадели в Детройте.

Приблизительно семьдесят ополченцев, включая самого полковника Кроуфорда, никогда больше не вернулись домой. Двоим, кто подобно ему был обречен на мучительную гибель, чудесным образом удалось спастись. То были доктор Найт и скаут Джон Словер. Хью Х. Бракенридж, питтсбургский адвокат и писатель, беседовал с ними и записал их историю. Эта повесть была издана в 1783 г. в Филадельфии под названием «Рассказы о последней экспедиции против индейцев».

Джон Найт был вирджинцем, служил в полку Кроуфорда. Позже он квартировал в форте Питт, где он изучил медицину в качестве ученика полкового хирурга. Полковник Кроуфорд просил его сопровождать экспедицию. После своего спасения, доктор вернулся в форт Питт и немного позднее вышел в отставку. Он женился на племяннице Кроуфорда и обосновался в Шелбивилле, Кентукки, где стал отцом большого семейства. Умер он в 1838 г.

Джон Словер был одним из скаутов экспедиции Кроуфорда. Своё детство он провёл в плену у индейцев. В плену умерли его отец и две маленькие сестры, но сам он жил там довольно неплохо. Теперь, спустя десять лет, он встретил совсем иное обращение. Словер, хотя и был по описаниям человеком умным, так никогда и не научился писать. Хью Х. Бракенридж, питтсбургский адвокат, записал рассказ Словера с его собственных слов. Он видел скаута спустя восемь или десять дней после его возвращения из дебрей. Он пишет, что Словер имел рану над бровью, нанесённую томагавком, и что его спина и вообще всё тело изранены.

Некоторое время спустя после спасения Словера было заключено соглашение с индейцами. Бракенридж смог повидаться с торговцами, которые посещали Сандаски. Они подтвердили рассказ Словера во всех деталях. Кроме одного: индейцы упорно утверждали, что Словер не сам развязался и убежал, а будто какая-то скво помогла ему уйти. Очевидно, они не желали признавать своей промашки. После Революции, Джон Словер обосновался в Хендерсоне, Кентукки, где жил, окружённый большой семьёй и умер в глубокой старости

Уильям Уокер родился в Вирджинии в 1770 г. и в возрасте одиннадцати лет был захвачен в плен отрядом делаваров. Мальчика схватили в марте 1781 г. во время пахоты на поле, где он помогал своему дяде. Дядя был убит, а Уильям около пяти лет провёл в селении делаваров на Ветстоун-Крик. Его усыновили и обращались с ним очень хорошо. Когда приёмные родители однажды взяли его с собой в Детройт, он повстречался там с Адамом Брауном - таким же усыновлённым пленником вайандотов. Браун знал семью Уокера и решил добиться его освобождения. После долгих переговоров и раздачи многочисленных подарков это ему удалось. Это произошло в 1785 г. После этого Уильям жил вместе с Брауном. Позднее он женился на учительнице Кэтрин Ранкин - дочери франко-гуронской метиски Мари Монтур и ирландца Джеймса Ранкина. Семья Уокеров пользовалась влиянием среди вайандотов. Сам Уокер-старший одно время исполнял в племени обязанность индейского суб-агента, а один из его сыновей, Уильям-младший, занял своё место среди вождей. Умер Уильям Уокер-старший в 1824 г. Он был известен, как знаток исторического прошлого вайандотов.

* * *

 

Джон Нaйт

Примерно в конце марта или в начале апреля 1782 г. западные индейцы начали совершать набеги на границы штата Огайо, в округах Вашингтон, Юхогейни (Youghogany) и Уэстморленд. Такова была их постоянная практика с тех пор, как началась война между Соединенными Штатами и Великобританией.

В результате, старшие офицеры этих округов, полковники Уильямсон и Маршалл попытались каждый в меру своих сил организовать экспедицию против городов вайандотов. Успех их полностью зависел от поддержки добровольцев. Предложенный план был следующим: каждый человек, имея при себе лошадь и оружие, поступал на службу сроком на один месяц и благодаря этому освобождался от двух милиционных сборов. Соответственно, всякий, кто был ограблен индейцами, мог вернуть награбленное, буде оно обнаружится в тех индейских городках.

Временем, назначенным для общего сбора добровольцев, было 20 мая, а местом - старый городок минго на западной стороне Огайо, милях в сорока ниже форта Питт.

Командовать экспедицией эти западные округа просили полковника Кроуфорда1. В качестве добровольца он прибыл в форт Питт за два дня до назначенного срока сбора людей. Так как в экспедиции не имелось хирурга, полковник Кроуфорд просил генерала Ирвина позволить мне сопровождать его (предварительно испросив моего согласия). Генерал согласился.

Я оставил форт Питт во вторник 21 мая и на следующий день достиг городка минго. В пятницу, 24 мая, добровольцы были распределены в 18 рот, выбрав в каждой из них капитана путём голосования. Также были выбраны полковник, четыре майора и один бригадный майор. В голосовании принимало участие 465 человек.

Мы начали наш марш в субботу, 25 мая, двинувшись почти точно на запад. Во вторник, 28 мая, вечером, майор Брентон и капитан Бин выехали на разведку на некоторое расстояние от лагеря. Отдалившись примерно на четверть мили, они увидели двух индейцев, в которых стреляли, а затем возвратились к лагерю. То было первое место, где мы были обнаружены, как нам стало известно впоследствии.

Во вторник, 4 июня, мы прибыли на место, где прежде стоял индейский городок Сандаски, но обнаружили, что жители покинули его. Ни наши проводники, ни кто-либо из нас, не знали об их уходе. Мы начали догадываться, что не встретим никаких индейских городков ближе Нижнего Сандаски, по крайней мере, на расстоянии сорока миль.

Однако, после того, как наши лошади отдохнули, мы двинулись дальше на поиск их селений. Едва мы отошли ушли на три или четыре мили, как множество наших людей выразило желание возвратиться. Некоторые из них утверждали, что имеют запасы провизии только на пять дней. Офицеры и капитаны держали совет. Они решили совершить переход после полудня и не углубляться далее.

Чуть ранее маленькая партия легкой конницы была послана вперед на разведку. После завершения совета от этого отряда прибыл гонец с вестью о том, что к нам движутся крупные силы индейцев. Вскоре к нам присоединилась и остальная часть конницы. Продвинувшись на милю далее, мы столкнулись с множеством индейцев, которые отчасти овладели лесом перед нами. Но наши люди спешились и, ринувшись в лес, вскоре вынудили их оставить это место.

Но к этому времени враг получил подкрепление. Они зашли с правого фланга. Часть их оказалась в нашем тылу и дело быстро стало гораздо более серьезным. Жаркая перестрелка продолжалась с четырех часов пополудни до сумерек. Обе стороны удержали свои позиции.

Следующим утром, приблизительно в шесть часов, раздались ружейные выстрелы на расстоянии ярдов в двести-триста. Это продолжалось и далее, не причиняя серьёзного ущерба ни одной из сторон. Офицеры собрались на совещание и решили отступать той ночью, поскольку силы врага росли с каждым мигом и у нас уже было немало раненых. Отряд должен был сформировать три линии, поместив раненых в центре. У нас было четверо убитых и 23 раненых, из них семеро были ранены очень опасно. Чтобы нести их были изготовлены носилки. Многие имели лёгкие ранения, которые не мешали им ехать верхом.

После наступления темноты офицеры вышли на аванпосты и собрали всех людей так быстро, как только могли. Отряд приступил к построению и был вновь обстрелян врагом. Некоторые из наших людей говорили, что наше намерение обнаружено индейцами, которые теперь подают сигнальные выстрелы. Тогда некоторые из людей поспешили вперед, бросив семерых тяжелораненых. Некоторые из них, однако, спаслись верхом на лошадях благодаря помощи хороших друзей.

Мы не отошли и четверти мили, когда я услышал голос полковника Кроуфорда, обращённый к его сыну Джону Кроуфорду, его зятю, майору Гаррисону, майору Роузу и Уильяму Кроуфорду, его племяннику. Я подошел и сказал ему, что, как полагаю, они находятся впереди. Он спросил: «Так ли это, доктор?» Я отвечал, что это так и есть.

«Они не могут быть впереди», - ответил он и умолял меня не оставлять его.

Я обещал, что не сделаю этого. Мы подождали и продолжили взывать к этим людям в то время, как войска проходили мимо нас.

Полковник сказал мне, его лошадь почти выдохлась и он не мог поспеть за войсками и хотел бы, чтобы хоть кто-нибудь из его лучших друзей остался с ним. Он горячо укорял милицию за столь беспорядочное бегство и за то, что были оставлены раненые, вопреки его приказам. Нас нагнали двое людей, старик и молодой парень. Мы спросили, видели ли они кого-либо из вышеупомянутых людей, и они ответили, что такие им не встречались. В это время усилилась перестрелка перед нами, где должны были находиться наши основные силы. Мы свернули на юго-запад и затем проехали мили две на север. Эти двое остались с нами. Посчитав, что мы находимся за пределами вражеских линий, мы взяли курс на восток, двигаясь в 15-20 ярдах друг от друга и ориентируясь по Полярной звезде.

Старик часто отставал и призывал нас остановиться и обождать. Близ Сандаски-Крик он упал в сотне ярдов позади нас и, как обычно, завопил, прося нас остановиться. В то время как мы готовились делать выговор ему за шум, я услышал индейский вопль где-то в 150 ярдах позади него. Больше мы не слышали голоса этого человека и он никогда более не приближался к нам. Это произошло после полуночи.

На рассвете лошади полковника Кроуфорда и юноши выдохлись и их пришлось бросить. Мы продолжали двигаться на восток и приблизительно в два часа присоединились к капитану Биггсу. Он нёс лейтенанта Эшли, тяжело раненного на поле боя.

Мы двигались около часа. Пошёл сильный дождь. Мы решили, что было бы лучше остановиться, так как необходимо было позаботиться о раненом офицере. Мы надрали коры с четырех или пяти деревьев, соорудили шалаш, развели костёр и остались там на всю ночь.

Следующим утром мы продолжили наш путь. Пройдя мили три, мы нашли недавно убитого оленя. Мясо было срезано с костей и увязано в шкуру. Рядом лежал томагавк. Мы забрали все это с собой и приблизительно через милю завидели дымок костра. Мы оставили раненого офицера с молодым человеком, а полковник, капитан, и я сам со всей возможной осторожностью приблизились к костру.

Подойдя туда, мы не нашли там никого. Мы решили, исходя из некоторых обстоятельств, что кто-то из наших людей провёл здесь прошлую ночь. Тогда мы поджарили тут оленину, а когда уже изготовились продолжать путь, то увидели одного из наших людей, ехавшего по нашим следам. Он не сразу решился к нам подойти и сделал это лишь после того, как мы назвались ему. Он сказал нам, что это он убил оленя, но услышав наше приближение испугался, что то могут быть индейцы и потому скрылся в чаще. Мы дали хлеба и жареной оленины, а затем все вместе тронулись в путь.

Примерно через два часа мы вышли на дорогу, которой двигалась сюда наша экспедиция. Капитан Биггс и я не думали, что оставаться здесь будет безопасно, но полковник сказал, что индейцы не станут следовать за войсками далее равнин, которые давно остались позади нас. Раненый офицер ехал на лошади капитана Биггса. Полковник и я шли примерно в ста ярдах впереди, капитан и раненый офицер - в центре, а двое молодых людей двигались позади.

После того, как мы прошли примерно полторы мили, несколько индейцев вдруг выпрыгнули в 15-20 шагах от меня и полковника. Сначала мы увидели только троих и я тотчас прыгнул за ствол большого черного дуба с ружьём наготове. Я поднял его, готовясь пустить его в ход, когда полковник дважды обратился ко мне, призывая не стрелять. Тогда один из индейцев подошёл к полковнику и схватил его.

Затем полковник велел мне опустить ружьё, что я и сделал. В тот момент ко мне приблизился один из индейцев, которого я весьма часто видел в прошлом. Он назвал меня «Доктором» и взял за руку. Это были индейцы-делавары.

Капитан Биггс выстрелил в них, но промахнулся. Они велели нам вызывать наших людей сюда, грозя в противном случае пойти и убить их. Полковник повиновался, но наши четыре товарища убежали. Тогда меня и полковника повели в индейский лагерь, который был приблизительно в полумиле отсюда.

В воскресенье вечером вернулись пятеро делаваров, которые прошли несколько далее по дороге. Они принесли с собой скальпы капитана Биггса и лейтенанта Эшли, а также индейский скальп, который капитан Биггс захватил на поле боя. Они также привели мою лошадь и лошадь Биггса. Они сказали нам, что двух других людей захватили далеко от них.

Утром в понедельник, 10 июня, мы были выступили в путь к Сандаски, находившемся на расстоянии примерно 33 миль отсюда. Нас было одиннадцать и четыре скальпа; индейцев было семнадцать человек.

Полковник Кроуфорд весьма желал повидать некоего Саймона Гёрти, жившего среди индейцев2. Ради этого ему разрешили пойти в город в ту же ночь, а двое воинов должны были охранять его. Они должны были также проходить мимо того места, где полковник отпустил свою лошадь, чтобы по возможности попытаться отыскать ее. Прочие из нас были помещены в старом городке, находившемся в пределах восьми миль от нового.

Во вторник утром, 11 июня, полковник Кроуфорд был доставлен к нас, чтобы прогуляться с другими пленниками. Я спросил полковника, видел ли он Гёрти. Он отвечале, что он имел с ним встречу и Гёрти обещал сделать ради него все, что в его силах, но что индейцы, особенно Капитан Трубка, один из вождей, весьма разгневаны против пленников3. Он также сказал мне, что Гёрти сообщил ему, что его зять, полковник Гаррисон, и его племянник, Уильям Кроуфорд, были захвачены в плен шауни, но были пощажены.

Этот Капитан Трубка прибыл из городка примерно за час до полковника Кроуфорда и раскрасил чёрным лица всех пленников. Когда он раскрашивал меня, то сказал, что я должен идти в городки шауни к моим друзьям. Когда пришёл полковник, то он и его раскрасил черным, сказав, что рад видеть его и что будет брить его, когда он придет, чтобы повидать своих друзей в городе вайандотов. Когда мы выступили, то полковник и я оказались между Трубкой и Вингенундом, двумя вождями делаваров; другие девять пленников были посланы вперед с другой партией индейцев.

По пути мы видели четырех из пленников, которые лежали на обочине дороги, убитые томагавками и оскальпированные. Некоторые из них лежали в полумиле друг от друга.

Наконец мы настигли пять пленников, которые еще были живы. Индейцы заставили им сесть на землю. Они заставили сделать то же самое полковника и меня. Мы сели на некотором расстоянии от них. Тогда я был передан одному из индейцев, чтобы тот отвел меня в селения шауни.

Там, где нам велели сесть, было множество скво и мальчиков. Они набросились на этих пятерых пленников и прикончили их томагавками. Среди пленников был некий Джон Маккинли, прежде офицер 13-го Вирджинского полка. Старая скво отрезала ему голову и индейцы пинали ее, катая по земле. То и дело прибывали моложые индейцы, размахивая скальпами перед нашими лицами.

Нас уже уводили отсюда, когда на встретил Саймон Гёрти и несколько верховых индейцев. Он говорил с полковником, но, поскольку я был приблизительно в ста пятидесяти ярдах позади, то не мог слышать их разговора и не знаю, что произошло между ними. Почти каждый индеец, которого мы встречали на своем пути, бил нас палкой или кулаками. Гёрти ждал, пока я подойду.

«Это доктор?» - спросил он.

Я отвечал утвердительно и приблизился к нему, протягивая руку. Но он велел мне убираться, назвав проклятым мошенником. Мой спутник при этом потянул меня за руку. Гёрти поехал позади меня, сказав мне, что мне следует идти в селения шауни.

Пройдя около полумили, мы приблизились к костру. Полковнику велели раздеться догола и сесть у огня. Они били его палками и кулаками. Со мной обращались в той же самой манере.

Они привязывали его к подножию столба высотой около 15 футов, скрутив руки полковника у него за спиной и пропустив веревку между запястьями. Веревка была достаточно длинна, чтобы он мог садиться или один-два раза обойти вокруг столба и вернуться тем же путем.

Полковник обратился к Гёрти и спросил, намереваются ли они сжечь его. Гёрти ответил утвердительно. Полковник сказал тогда, что постарается снести всё это со смирением.

Капитан Трубка обратился к индейцам с речью. Их было тут приблизительно 30 или 40 мужчин и 60-70 скво и мальчишек. Когда речь была закончена, они все издали отвратительный вопль, выразив искреннее согласие на сказанное им.

Индейцы схватили свои ружья и стали стрелять по полковнику холостыми зарядами, начиная от его ног и вплоть до шеи. Как я полагаю, по его обнаженному телу было выпущено не менее семидесяти зарядов. Потом они столпились вокруг него и, насколько я мог судить, отрезали ему уши. Когда толпа несколько рассеялась, я увидел кровь, струящуюся по обе стороны его головы.

Огонь, который горел ярдах в шести или семи от столба, к которому был привязан полковник, был разложен из небольших прутьев хикори. Они прогорели в середине, причем с каждого конца оставалось около шести футов. Трое или четверо индейцев брали эти обгорелые прутья и обратили их против его обнаженного тела. Эти мучители стали по обе стороны от него так, чтобы куда бы он ни побежал вокруг столба, они могли встретить его с пылающими головнями и прутьями. Некоторые скво брали широкие подносы, сгребая туда груды горящих углей и тлеющих угольков, которые затем бросали на него. Вскоре он не мог сделать ни шагу, чтобы не наступить на угли или горячий пепел.

Посреди этих чрезвычайных пыток он обратился к Саймону Гёрти и просил пристрелить его. Гёрти ничего не отвечал ему. Он вновь обратился к нему. Гёрти с насмешкой отвечал полковнику, что при нем нет никакого оружия.

В то же самое время он обратился к столпившимся позади него индейцам, искренне рассмеялся и всеми своими жестами выражал восхищение этой отвратительной сценой.

Тогда Гёрти подошел ко мне и предложил готовится к смерти. Он сказал, однако, что я умру не здесь, но буду сожжен в селениях шауни. Он поклялся Господом, что я не избегну смерти, но изведаю ее во всех крайностях.

Тогда он заметил, что некоторые пленники дали ему понять, что если он попадёт в руки наших людей, то ему не причинят вреда. Со своей стороны он не поверил этому, но желал знать мое мнение об этом. Чрезвычайно страдая из-за мучений полковника, кои протекали пред моим взором, а также мучаясь ожиданием той же участи, грозящей постигнуть меня через два дня, я дал уклончивый ответ. Полковник Кроуфорд молил Всемогущего Бога пощадить его душу, говорил очень тихо и переносил мучения со всей силой своего мужественного духа. Он выносил чрезвычайную боль в течение более чем часа или двух, насколько я могу судить. Наконец, обессиленный и полумертвый, он замер, упав лицом вниз. Тогда они оскальпировали его.

Несколько раз они швыряли его скальп мне в лицо. «Вот ваш большой капитан»,- говорили они мне.

Старая скво (чей облик во всех отношениях отвечал представлениям людей о Дьяволе), взяла поднос с грудой углей и пепла, которые высыпала ему на спину и голову после того, как с него был снят скальп. Тогда он встал на ноги и побрел вокруг столба. Они, как обычно, пустили в дело горящий шест, но он, казалось, был ещё более нечувствителен к боли, чем прежде.

Индеец, сопровождавший меня, увел меня к дому Капитана Трубки, что стоял примерно в три четверти мили от места мучений полковника. Я провел связанным всю ночь и таким образом избежал последнего ужасного зрелища.

Следующим утром, 12 июня, индеец развязал меня, раскрасил меня черным, и мы отправились в селения шауни, которые, по его словам, находились менее, чем в сорока милях отсюда. Он ехал верхом и гнал меня перед собой.

Вскоре мы прибыли к месту, где был сожжен полковник. Я на пепелище видел его кости, сожженные почти дотла. Как я полагаю, они бросили его тело в огонь после того, как он умер. Индеец сказал мне, что это был мой большой капитан, издав при этом скальповый вопль. Я сделал вид, что не знаю о смерти, на которую я обречен в селении шауни. Сохраняя, насколько это возможно, самообладание, я спросил индейца, не будем ли мы жить вместе как братья, в одном доме, когда мы доберемся до селения. Он казался довольным и отвечал утвердительно. Он тогда же спросил меня, могу ли я построить вигвам. Я отвечал, что могу. Он тогда стал выглядеть более дружественным.

Мы прошли в день, насколько я могу судить, приблизительно 25 миль, двигаясь на юго-запад. Индеец сказал мне, что мы должны прибыть в город на следующий день. Ночью, когда мы отправились на отдых, я пытался развязаться, но индеец был чрезвычайно бдителен и едва сомкнул той ночью свои глаза.

Ближе к рассвету он встал и развязал меня. Затем он начал разжигать костер. Поскольку комары причиняли нам беспокойство, я предложил напустить дыму позади него. Он согласился и позволил мне это сделать.

Я взял обгорелую раздвоенную палку длиной дюймов восемнадцать. Это была самая длинная палка, которую я мог найти, но все же она была слишком мала для цели, которую я имел в виду. Я поднимал другую меньшую палку и, взяв головню из костра, зашел к нему сзади. Там, внезапно развернувшись, я изо всех сил ударил его на голове. Это столь ошеломило его, что он упал вперед обеими руками в огонь.

Заметив, что он приходит в себя и встает, я захватил его оружие. Он убежал, завывая самым испуганным образом. Я последовал за ним с намерением застрелить его, но из-за спешки и волнения сломал курок своего ружья. Однако, я еще гнался за ним ярдов тридцать, все еще пытаясь выстрелить из ружья, но безуспешно.

Вернувшись к костру, я взял его одеяло, пару новых мокасин, его пороховой рог и мешка с пулями, после чего тронулся в путь. Где-то за полчаса до заката я дошел до равнины шириной около шестнадцати миль. Я остановился в чаще, выжидая темноты, а затем с помощью Полярной звезды пересек ее и ближе к утру вошел в лес.

Я шел и следующим днем. Ближе к полудню я пересек тропы, по которым двигались наши войска. Эти тропы вели почти точно с востока на запад, но я двигался на север, чтобы избежать встречи с врагом.

К вечеру я весьма ослабел, что и неудивительно: ведь я провел шесть дней в плену, причем за последние два дня которого я не съел ни крошки, да и в первые дни имел весьма немного пищи. В лесу в изобилии произрастал дикий крыжовник, но он был незрел и требовалось прилагать усилия, чтобы его разжевать. Этого я сделать не мог из-за удара, нанесенного мне по челюсти обухом томагавка

Тут же имелось в изобилии растение, сок коего, как я знал, был пригоден в пищу. Я собрал его связку, устроился под раскидистым буком и пососав вволю сока, отошел ко сну.

На следующий день я двигался на восток. Этого курса я придерживался и в остальную часть своего путешествия. Я пытался исправить свое ружье и старался всевозможными способами отвинтить замок, но не преуспел в этом, не имея ни ножа, ни иного инструмента, пригодного для оной цели. Моя челюсть понемногу заживала и спустя четыре или пять дней я мог жевать любой овощ, пригодный для питания. Находя свое оружие лишь бесполезным бременем, я бросил его в глуши. Мне нечем было высечь огонь и я не мог отдохнуть как следует из-за комаров и москитов. Почва здесь была болотистая и мне нередко приходилось ложиться спать на сырую землю.

Я пересек реку Маскингум где-то милях в трёх-четырёх ниже форта Лоренс и двинулся к Огайо. Все это время моему пропитанию служили крыжовник, молодые побеги крапивы, сок трав, некоторые ягоды и яблоки; также я добыл два молодых черных дрозда и водяную черепашку, которых пожрал сырыми. Когда от такой пищи у меня делалась тяжесть в желудке, я имел обыкновение есть немного дикого имбиря, каковой приводил в порядок мое пищеварение.

Я добрался до берега Огайо милях в пяти ниже форта Макинтош вечером двадцать первого дня после моего спасения. На двадцать второй день, а это было 4 июля, приблизительно в семь часов утра, я уже был в безопасности в форте, хотя и чувствовал себя небывало измученным.

 

Джон Словер

В последнюю войну я много лет провел в индейском плену и потому был хорошо знаком со страной западнее Огайо. По этой причине я был нанят в качестве старшего проводника в экспедиции полковника Уильяма Кроуфорда, каковая предпринималась против индейских селений на реке Сандаски.

Во вторник, четвертого июня, мы сражались с врагом около Сандаски. На следующий день индейцы и наши отряды имели перестрелку на расстоянии трех сотен ярдов, причинив друг другу весьма малый урон. Вечером полковник Кроуфорд предложил начать организованное отступление. Мы только начинали наше отступление, когда некоторые индейцы начали стрелять из ружей и подняли тревогу. Наши люди нарушили порядок и бежали в замешательстве, бросая тех, кто двигался пешком, а также раненых. кои умоляли забрать их с собою.

Я находился в тылу наших войск, равно как и некоторые другие, кормя наших лошадей на поляне, когда началась суматоха. Основная часть наших сил оказалась далеко впереди меня прежде, чем я приготовился выступить в путь.

Компания из пяти или шести людей, с которыми я был связан, отделилась от меня и пробовала проходить через болото. При подъеме, я нашел их лошадей, быстро увязших в трясине. Я попытался пройти, но мой конь также вскоре увяз. В течение долгого времени я старался освободить мою лошадь. Лишь заслышав приближение неприятеля за своей спиной и со всех сторон, я оказался вынужден бросить ее.

Спустя мгновение я сам погрузился в ил до пояса. Двигаться здесь было необычайно трудно. Через некоторое время я нагнал тех шестерых людей, кои лишились своих лошадей тем же образом, как и я. Двое из них, кроме того, потеряли своё оружие.

Той ночью мы двигались в сторону Детройта. Мы выбрали этот путь чтобы избежать врага, который, как мы думали, следовал за основными силами наших войск. Как раз перед днем мы вошли в второе глубокое болото и были должны остаться там, пока это не было легко, так что мы могли видеть наш путь через это.

Весь этот день мы двигались в сторону селений шауни, стремясь подальше отойти от той области, где враг мог искать нас.

Часов через десять мы остановились, чтобы немного поесть. Мы голодали со вторника, дня нашего сражения, вплоть до этого дня, каковым был уже четверг, и теперь единственной нашей пищей были ошмётки от куска свинины.

Ничего не подозревая, мы уселись прямо на военной тропе. Внезапно появилось восемь или девять воинов. Мы поспешно бежали, бросив наше имущество и провизию. Но индейцы не отыскали нас в траве и кустарнике и спустя некоторое время мы вернулись и забрали своё добро. Проходя мимо, воины издавали вопли и им отзывались другие со всех сторон.

Около двенадцати часов дня, проходя через прогалины или широкие сухие луга, мы обнаружил прямо перед собой партию индейцев. Мы спрятались в траве и кустарниках и они не заметили нас. Мы находились на этих полянах в большой опасности, поскольку нас могли заприметить на значительном расстоянии.

Днем полил сильный дождь, самый холодный из тех, под которые я когда-либо попадал. Мы приостановились переждать ливень. Когда же мы тронулись в путь, то увидели отряд врагов приблизительно в двухстах ярдах перед нами. Мы скрылись в кустах и вновь не были обнаружены.

Той ночью мы покинули из прогалины и пересекли тропы, которыми двигались к Сандаски. Мы намеревались оставить все эти тропы справа и вернуться по Тускароус. Мы должны были бы пройти гораздо больше, но двое из моих спутников хромали - у одного была обожжена нога, а у другого колено страдало от ревматизма.

На следующий день, второй после начала нашего отступления, человек с ревматизмом отстал в болоте. Прождав его некоторое время, мы увидели, как он идет в сотне ярдов от нас. Я сидел на стволе старого дерева и чинил свои мокасины, а подняв глаза вторично уже не увидел его. Мы свистели и кричали, призывая его, но напрасно. Он, однако, оказался более удачлив без нас, поскольку впоследствии благополучно добрался до Уилинга.

Вторую половину того дня мы шли вдоль берега Маскингума. Добыв оленя, мы развели костёр и поужинали. За все время до того мы съели только маленький кусочек свинины, как я упоминал прежде.

На закате дня мы вновь тронулись в путь. Около девяти часов мы были атакованы вражеским отрядом, находясь примерно в 20 милях от Тускароус, то есть приблизительно в 135 милях от форта Питт. Они натолкнулись на наши следы или же заметили нас, двигаясь сбоку. Зайдя вперед, они подстерегли нас и обстреляли прежде, чем мы даже заметили их.

При первом залпе один из моих товарищей упал передо мной, а другой рухнул сзади. Эти двое имели ружья. Нас было шестеро, но только четверо имели ружья и два из них были бесполезны, промокнув при переходе через болото ещё в первую ночь.

Когда индейцы начали стрелять, я побежал к дереву. Тут в пятнадцати ярдах передо мною появился индеец и, наведя на меня ствол своего ружья, велел мне сдаваться, если я не хочу пострадать. Мое оружие было в хорошем состоянии, но я боялся, что другие индейцы могут застрелить меня, так что я не рискнул стрелять. Я пожалел об этом, когда понял, какова должна быть моя судьба - и что индеец, стоявший передо мной, уже успел разрядить направленное на меня ружьё. Двое из моих спутников также сдались после того, как индейцы уверили их, что не причинят им вреда. Но третий, Джеймс Пол, имевший исправное ружьё, использовал его для своего спасения и добрался до Уилинга.

Один из этих индейцев знал меня - он был в том отряде, что захватил меня в прошлую войну. Он подошел и назвал меня моим индейским именем, Mannuchcothee, и бранил меня за участие в войне против них. Воспользуюсь случаем, чтобы поведать в связи с этим некоторые подробности относительно моего первого пленения и моей жизни в ту пору.

Я был захвачен на Нью-Ривер в Вирджинии, индейской нацией майами, кою мы именуем пиктами. Я прожил среди них шесть лет. Впоследствии я был продан делаварам, которые передали меня в руки торговца. Тогда я оказался среди шауни и оставался с ними шесть лет. Всего я провёл среди этих наций двенадцать лет - с восьми лет вплоть до моего двадцатилетия.

Осенью 1773 г. в форте Питт было заключено соглашение с индейцами. Шауни пришли туда, приведя меня с собой. Здесь я повстречал кое-кого из своих родственников, кои убеждали меня оставить жизнь дикаря. Я сделал так, хотя и с некоторой неохотой - этот образ жизни стал для меня привычным, поскольку я едва знал какой-либо иной другой. Я завербовался солдатом в Континентальную Армию, когда началась нынешняя война и прослужил пятнадцать месяцев, после чего вышел в отставку. После того я женился, ныне имею семейство и состою членом церковной общины.

Возвращаюсь к повествованию. Партия, пленившая нас, захватила несколько лошадей и оставила их на прогалинах, которые мы миновали днём раньше. Вернувшись к этим прогалинам, мы нашли лошадей и поехали дальше. Мы попали в Вакатомакак, город минго и шауни.

Как я полагаю, мы достигли города на третий день. С приближением к нему индейцы помрачнели, хотя прежде они были добры к нам и дали нам для пропитания немного мяса и муки, найденных или отнятых у некоторых из наших людей во время бегства. Это было небольшое селение и нам сказали, что милях в двух находится их главный город, в который они и хотели доставить нас.

Жители селения вышли вперёд с дубинками и томагавками, принявшись с усердием наносить нам удары. Они схватили одного из двух моих спутников и, раздев его догола, раскрасили его в черный цвет с помощью угля и воды. Это означало, что он должен быть сожжён.

Человек это, казалось, догадывался о своей участи и проливал слезы. Он спросил у меня, каково значение этой раскраски, но враги, обратившись ко мне на своём собственном языке, запретили мне говорить ему о его участи. По-английски же, на каковом языке они изъяснялись с лёгкостью из-за частых посещений форта Питт, они уверили его, что не причинят ему вреда. Я не знаю, отчего они избрали его первой жертвой своего жестокосердия, разве что из-за того, что он был самым старым из нас.

В большой город был послан воин, чтобы известить их о нашем прибытии и дать им возможность приготовиться к забаве. Навстречу нам обитатели городка также вышли с ружьями, дубинками и томагавками. Нам сказали, что нам следует бежать к дому совета, до коего было примерно триста ярдов.

Человек, раскрашенный чёрным, бежал сквозь строй ярдах в двадцати впереди нас. Они сделали его своей главной жертвой. Мужчины, женщины и дети избивали его. Те, кто имел ружья, стреляли в него холостыми зарядами, приставляя ружейные стволы прямо к его телу, поскольку он бежал голый. Одновременно они кричали, вопили и били в свои барабаны.

Несчастный достиг двери дома совета, будучи избитым, израненным, представляя собою ужасное зрелище. Добежав сюда прежде него, мы имели возможность досмотреть весь спектакль до конца. Это было поистине отвратительно. Они рубили его томагавками, стреляли в него из ружей, жгли порохом. В плече его зияла кровоточащая рана.

Согласно заявлению индейцев, которое они огласили вначале, он имел надежду рассчитывать на безопасность, когда достиг двери дома совета. Но его оттолкнули и увели прочь. Обнаружив, что они не намерены оказывать ему никакого милосердия, он попытался схватить один из их томагавков, лежавших подле, но оказался слишком слаб, чтобы преуспеть в этом. Мы видели, как его уволокли, долгое время избивали, гнали, ранили и, наконец, убили.

В тот же вечер я видел мертвое тело этого человека рядом с домом совета. Оно было безжалостно изувечено и кровь, смешанная с порохом, казалась чёрной. В тот же вечер я видел. как его разрубили на куски, а голову насадили на шест, водружённый ярдах в двухстах от города.

Тем же вечером я видел также тела трёх других, столь же обезображенные и обгорелые. Мне сказали, что они были умерщвлены подобным же образом незадолго до нашего прибытия в их селение. Их тела были окровавлены и обожжены. Среди них были Гаррисон и молодой Кроуфорд. Я знал полковника Гаррисона в лицо и видел в городе его одежду и одежду молодого Кроуфорда. Индейцы привели лошадей и спросили, знаю ли я их. Я сказал, что они принадлежали Гаррисону и Кроуфорду. Они сказали, что так оно и есть.

Я не знаю третьего из этих людей, но полагаю, что то был полковник Макклеланд, третий по команде в экспедиции.

На следующий день тела этих людей вытащили за пределы городка. Они были брошены собакам, а отрубленные члены и головы выставлены на шестах.

Вскоре после того, как мы достигли дома совета, мой выживший товарищ был отослан в другой городок. Я полагаю, что там он был сожжён или казнен подобным же образом.

Вечером мужчины собрались в доме совета. Это большое здание, приблизительно пятьдесят ярдов длиной, двадцать пять ярдов шириной и шестнадцати футов в высоту, выстроенное из расколотых брёвен и крытое корой. Первым делом они решили допросить меня. Они могли делать это на своём собственном языке, поскольку я владел наречиями майами, шауни и делаваров, которые узнал в течение моего пленения в прошлую войну. Я нашел, что не забыл эти языки, особенно первые два; я был в состоянии говорить на них, как на своём родном языке.

Они начали допрашивать меня о положении нашей страны - каковы наши условия жизни, какова численность и как идёт война между нами и Англией. Я сообщил им о сдаче Корнваллиса. На следующий день прибыли Мэтью Эллиотт4 и Джеймс Гёрти, которые утверждали, что все это ложь, и все индейцы, казалось, выражали полное доверие их заявлениям5.

До настоящего времени со мной обращались с некоторым появлением доброты, но теперь враг начал изменять их поведение ко мне.

Гёрти сообщил им, что когда он спросил меня, как мне нравится жить здесь, то я отвечал, что намерен воспользоваться первым же удобным случаем, чтобы захватить скальп и бежать. Конечно, что и говорить, будь у меня подобные намерения, я, несомненно, первым делом сообщил бы о них именно ему! Другой человек явился ко мне и поведал историю о том, как он жил на южном рукаве Потомака в Вирджинии вместе с тремя братьями и сделал вид, будто готов помочь мне совершить побег. Я отнёсся к нему с подозрением и был с ним весьма немногословен. Тем не менее он заявил, будто я изъявил готовность бежать вместе с ним. Между тем я не был связан и действительно мог бежать, но, поскольку мне нечего было обуть на ноги, я решил выждать некоторое время, чтобы обеспечить себе это.

Каждую ночь меня приглашали на военные пляски, которые обычно продолжались до почти до рассвета. Я не мог принять их приглашение, поскольку я полагал, что это является ничем иным, как службою самому Дьяволу.

Совет продолжался пятнадцать дней. Присутствовало на нём обычно от пятидесяти до ста воинов, иногда больше. На совет допускаются любой воин, но только вожди или главные воины имеют привилегию говорить речи. Главные воины достигают этого положения благодаря числу скальпов и пленников, ими захваченных.

На третий день на совете появился Макки, который впоследствии присутствовал там постоянно. Он говорил немного, не задавал никаких вопросов и не вообще не говорил со мной. Он жил милях в двух от города, где выстроил себе квадратный бревенчатый дом; носил он платье с золотым галуном.

Как мне кажется, уже под конец совета прибыли вести из Детройта, доставленные воином, который совещался с комендантом того форта. Речи коменданта давно ожидались и из городка тогда же был послан ответ в Детройт. Они были на поясе вампума, начинались словами «Дети мои» и содержали вопрос, почему они продолжают захватывать пленников.

«Запасы провизии скудны, - говорилось там, - Когда вы доставляете нам пленников, мы обязаны содержать их, а иные из них убегают и несут врагу новости о наших делах. Когда кто-либо из наших людей попадает в руки мятежников, они не оказывают ему никакого милосердия - почему же тогда вы должны брать каких-либо пленных? Дети мои, не берите больше пленных - ни мужчин, ни женщин, ни детей».

Спустя два дня каждая нация собрала свои отряды и было решено не брать более никаких пленников. Они держали большой совет, и решение состояло в том, что, даже если будет возможность захватить американского ребенка хотя бы ростом только в три дюйма, они не дадут ему никакой пощады. В конце совета согласие на это изъявили все племена, представленные здесь, - минги, оттава, чиппева, вайандоты, делавары, шауни, мунси и часть чероков. Они условились, что если какая-либо из наций, не присутствовавших на этом совете, захватит каких-либо пленников, то все участники совещания поднимутся против них и отберут пленных, коих немедленно предадут смерти.

Я знал обо всём, что говорилось на этих советах. Они намеревались совершить набег на наши поселения в Кентукки, у Водопадов и подле Уилинга.

Среди советов был один, на коем я не присутствовал. Воины, как обычно, послали за мною, но скво того, с кем я жил, не позволила мне идти и спрятала под ворохом шкур. Возможно, это было сделано ради того, чтобы я не услышал принятое на совете решение сжечь меня.

Примерно тогда же из Кентукки было доставлено 12 пленников, троих из числа которых сожгли в тот же день. Остальных распределили по другим городам и все они, как заверили меня индейцы, были сожжены. Это произошло после прибытия вестей из Детройта.

В этот день я также видел индейца, который только что прибыл в город и заявил, что пленник, коего он вёл сюда на сожжение, доктор, спасся из его рук. Я понял, что это, должно быть, был доктор Найт, хирург экспедиции. В голове индейца имелась рана длиной в четыре дюйма, которую нанёс ему доктор; она была рассечена до кости.

Индеец рассказал, что он развязал доктора по его просьбе, после того, как тот дал обещание не пытаться убежать. Пока индеец разжигал костёр, доктор схватил оружие воина, подошел к нему сзади и поразил его. Тогда он бросился на доктора с ножом. Доктор пытался отклонить удар и его пальцы были почти отрезаны, когда нож полоснул ему по руке. Он дал доктору два удара, один в живот, другой в спину. Он говорил, что доктор был большой, высокий и сильный человек.

Будучи усыновлён индейским семейством и ощущая некоторую уверенность в своей безопасности, я взял на себя смелость возразить ему. Я сказал, что знал доктора и то был слабый маленький человек. Другие воины подняли его на смех и, похоже, не поверили ему. В это время, как мне рассказали, полковник Кроуфорд был сожжён и они очень ликовали по этому поводу.

Утром после совета около сорока воинов, сопровождаемые Джорджем Гёрти, окружили дом, где я жил. Скво разбудила меня. Я сел у деверей, а набросили веревку мне на шею, связали руки позади спины, раздели меня догола и раскрасили чёрным по своему обычаю. Как только я был связан, Джордж Гёрти проклял меня и заявил, что теперь я получу то, чего заслуживаю уже много лет.

Меня отвели в город, стоявший милях в пяти, куда заранее был послан гонец, чтобы подготовить мне встречу. Достигнув этого городка, я был избит дубинками и трубочными концами их томагавков, а затем некоторое время оставался привязанным к дереву перед дверью дома. Между тем жители отправились в другое селение, мили за две отсюда, где меня и должны были сжечь. Я прибыл туда около трёх часов дня.

Там также имелся дом совета, крыша которого частью не имела кровли. В открытой его части стоял столб футов шестнадцати в высоту. В середине дома, вокруг столба, в четырёх футах от него, лежали три вязанки дров высотой до трёх футов.

Меня подвели к столбу. Руки у меня были связаны за спиной и шнур, которым их скрутили, был теперь привязан к столбу. На шею мне также была наброшена веревка, которую тоже привязали к столбу примерно в четырёх футах выше моей головы. Пока меня вязали, другие успели поджечь дрова, которые вспыхнули пламенем.

Судьбой моей, казалось, было погибнуть в огне. Я решил перенести это со смирением. Милосердие Господне делало сие для меня менее страшным.

В тот день по пути сюда я был сильно взволнован приближением своего конца. Я знал, будучи усердным прихожанином нашей церкви, что стойкости в вере и раскаяние в грехах обеспечивают спасение, но доселе не видел ничего подобного. Однако, в тот день мысль о необходимости примирения с Богом не выходила у меня из головы. Я размышлял о словах из Писания «Упокоясь в мире, узришь ты Господа» и «Не страшись тех, кто может убить тело твое». Я ощущал глубокое внутреннее умиротворение и не сомневался в своём спасении. Я был рад принять смерть.

Как я уже говорил, меня привязали к столбу и разожгли огонь. День был ясен, на небе не было заметно ни облачка; если и были облака низко над горизонтом, то стены дома мешали мне увидеть их. Я не слышал грома, не замечал никаких признаков приближающегося дождя.

Когда взвилось пламя над одной из вязанок, вдруг усилился ветер. С того момента, как они начали разжигать костёр, до этого времени прошло не более пятнадцати минут. Ветер ударил с ураганной силой и менее, чем три минуты спустя полил дождь. Дождь хлынул яростно и огонь, хотя и ярко вспыхнувший, немедленно погас. Ливень хлестал около четверти часа.

Когда всё стихло, дикари стояли как громом пораженные. Они надолго затихли.

Наконец один из них произнес: «Мы позволим ему пожить до утра, а потом весь день будем забавляться, сжигая его». Судя по высоте солнца. Тогда было около трёх часов дня. На это все согласились и отвязали верёвку от моей шеи.

Усадив меня, они начали вокруг меня пляски. Они продолжили плясать до одиннадцати ночи, одновременно пиная и лягая меня, нанося раны томагавками и дубинками.

Наконец один из воинов, Половина Луны, спросил меня, буду ли я спать. Я отвечал, что буду.

Тогда главный воин выбрал трех людей, чтобы заботиться обо мне. Меня отвели в блокгауз. Руки мне стянули шнуром с такой силой, что он глубоко впился в мою плоть. Они связали мне руки в двух местах - вокруг запястий и выше локтей. Веревка, наброшенная мне на шею, была привязана к балке дома, но давала мне возможность прилечь.

Эти три воина постоянно мучили и тревожили «Как тебе понравится завтрашний костёр? Больше ты не будешь убивать индейцев», - говорили они.

Я ждал, когда они пойдут спать. Наконец, где-то за час до рассвета двое улеглись. Третий курил трубку и говорил со мной, задавая те же самые вопросы.

Где-то через полчаса лёг и он. Я услышал, как он начал храпеть.

Тотчас я принялся за дело. Поскольку мои руки прямо-таки омертвели, перетянутые шнуром, то я улёгся спиной на свою правую руку. Уцепившись за шнур своими пальцами, которые ещё сохранили некоторую жизнь и силу, я стянул путы со своей левой руки от локтя до запястья.

Один из воинов вставал и разворошил костёр. Я боялся, что он осмотрит и меня и думал, что со мною уже всё кончено. Но он вновь улёгся и я воспрял духом.

Я попытался ослабить веревку на шее. Я пробовал грызть её, но тщетно. Она была столь же толста, как мой большой палец и прочна, как железо, будучи изготовлена из бизоньей шкуры. Я долго трудился над нею, но вынужден был отступиться. Казалось, мне ничего не удастся сделать.

В это время начало светать и я услышал воронье карканье. Я предпринял вторую попытку, теперь уже почти без надежды, растянуть веревку, поместив для этого свои пальцы между верёвкой и моей шеей. К моему большому удивлению, её удалось легко развязать. То была петля с двумя или тремя узлами.

Я переступил через спящих воинов. Выходя из дома, я оглянулся назад, чтобы увидеть, не поднята ли тревога. Потом я выбежал из городка в поле. По пути я видел скво с четырьмя или пятью детьми, которые спали под деревом. Выбравшись в поле. Я развязал себе правую руку, которая распухла и почернела.

В поле я увидел множество лошадей и пошёл, чтобы поймать себе одну из них. По рути я нашёл кусок старого коврика или стеганого одеяла, висящий на заборе, и взял с собой. Я поймал лошадь и поскакал, используя веревку, которой я был связан, вместо повода, а коврик - вместо седла.

Лошадь была сильна и быстра, лес был редок, а местность ровной. Около десяти часов я пересёк Сайото-Ривер милях в пятидесяти от городка. К трём часам дня я проскакал по этой стороне Сайото миль двадцать, когда лошадь устала и более не могла идти галопом. Я немедленно оставил её.

В тот день я прошёл ещё около двадцати миль, покрыв таким образом за день расстояние почти в сотню миль. Вечером я слышал позади какие-то крики и по этой причине не останавливался приблизительно до десяти часов ночи. Когда я сел, то ощущал себя чрезвычайно усталым и меня лихорадило. Но когда взошла луна, что могло случиться часа на два позже, то я продолжил свой путь и двигался до дневного света.

Я шёл всю ночь по тропе. Но утром я почёл благоразумным свернуть и продолжить свой путь иным маршрутом, под углом к тропе. Так я шёл на протяжении пятнадцати миль. Чтобы скрыть следы от врага, я использовали палку, чтобы отбрасывать растения, которые примял по пути. Следующей ночью я спал около вод Маскингума.

Крапивы доставляла мне много беспокойства, особенно после того, как я пересёк Сайото, поскольку я был наг и лишь кусок коврика выручал меня. Стебли и шипы царапали меня и потому я не пускался в дорогу прежде, чем всходила луна. Сон мой тревожили беспрестанно москиты. Даже днем должен был идти, отгоняя и от себя ветками.

На вторую ночь я достиг Кашакима. На следующий день я прибыл в Ньюкомерстаун, где я отыскал около семи ягодок малины. Это была моя первая еда начиная с того утра, как индейцы собирались меня сжечь, и вплоть до трёх часов четвёртого дня. Голод я ощущал небольшой, но был очень слаб.

Я переплыл Маскингум у Олдкомерстауна, где река была шириной в две сотни ярдов. Достигнув берега, я сел и оглянулся назад. Я подумал, что я имею немалое преимущество перед индейцами, если они собрались в погоню.

Тем вечером я прошел около пяти миль. На следующий день я дошёл до Стиллуотер, небольшой речки, где я поймал и съел двух маленьких рыбёшек. Следующей ночью я отдыхал в пределах пяти миль от Уилинга. Долго я не мог уснуть из-за москитов, которых приходилось постоянно отгонять.

На следующий день я достиг Уилинга и увидел человека на острове посреди Огайо напротив форта. Я позвал его и справился о некоторых людях, которые участвовали в экспедиции, и сказал ему, что я - Словер. Наконец, с немалым трудом, я убедил его прибыть и перевезти меня через реку в своем каноэ.

 

Уильям Уокер

В то время, как полковник Кроуфорд готовился нанести решающий удар, крупная партия индейских воинов, состоящая из вайандотов, делаваров и шауни двигалась вдоль Огайо, то по одному берегу реки, то по другому, совершенно не подозревая о намерении врага вторгнуться в их страну. Так продолжалось до тех пор, пока сей последний не пересёк реку и не устроил место сбора своих сил у Старых Городков Мингов (Old Mingoe Towns).

Индейский военный отряд не предпринял никаких примечательных действий против поселенцев за рекой, исключая захват чернокожего паренька где-то на реке Кенава (Kenawha).

Не захватив никакой добычи в виде пленников, лошадей и тому подобного, они двинулись в обратный путь, когда с изумлением обнаружили, что крупные силы противника пересекли Огайо и явно готовятся к долгому походу. Военный отряд не имел недостатка в решимости, поскольку дымились ещё руины Моравского селения. Они не сомневались, что враг двинется на Сайото и к селениям Сандаски.

Срочно был послан гонец, чтобы предостеречь оные селения. Военный же отряд наблюдал за передвижениями вторгнувшейся армии, выжидая момента для удара и копя силы. По прибытию к некоей реке, видимо, к Маскингуму, в селения был отправлен второй гонец с новыми сведениями.

Индейцы продолжали висеть на флангах и перед фронтом врага, убедившись, что армия движется именно к селениям Сандаски. Убедившись в этом, индейцы отправили ещё одного вестника, несущего сию важную новость.

Таковы были движения армии Кроуфорда от Огайо через дебри к великим равнинам Сандаски. Всё это время Кроуфорд не подозревал о присутствии вражеских лазутчиков, что дало индейцам время сделать все необходимые приготовления чтобы подготовить противнику достойный приём. На равнинах Сандаски не произошло ничего важного, кроме пары мелких стычек. Достигнув Верхнего Сандаски, армия чрез посредство своих скаутов обнаружила, что крупные силы врага расположились в шести-семи милях севернее указанного места. Армия наступала, как заметил Гёрти, «вразброд и самым беспорядочным образом». Индейцы засели в глубокой лощине, густо поросшей кустарником, которая вдавалась углом прямо к дороге, коей обычно пользовались путники. А шла та дорога, имея открытую прерию слева и реку Сандаски в трёх четвертях мили справа. Когда противник, двигаясь своим обычным походным порядком, достиг края холма, откуда начинался спуск в лощину, Гёрти дал сигнал и внезапный опустошительный залп стал первым приветствием врагу. Кроуфорд и его армия были уверены в своих силах. Этот удар привёл армию в замешательство и нарушил дисциплину внутри неё. Когда был отдан приказ об отступлении, солдаты «с шумом и суматохой» бросились к островку зарослей (ныне именуемому «Остров Битвы», в трёх милях севернее Верхнего Сандаски в округе Вайандот, Огайо), который находился в трёх милях позади них; прибыв туда, армия остановилась и попыталась удержать эту позицию.

Обстоятельства той битвы и её последствия были чрезвычайно гибельны для вторгнувшихся; я читал много различных между собой сообщений о том, но отдаю предпочтение сведениям, содержащимся в заметках д-ра Доддриджа. Посему я не стану приводить вайандотской версии, поскольку она будет весьма неточной.

Вы просите дать «вайандотское сообщение о сожжении Кроуфорда, о Гёрти и прочем». После захвата полковника и доктора Найта делаварами, а также мунси и могиканами (племена, им родственные), вожди собрались на совет, чтобы решить судьбу Кроуфорда.

Оказалось, что Капитан Трубка предполагал, что пленник является полковником Уильямсоном. Вингенунд вообще не видал пленника, пока тот не оказался у столба. В это время вайандотский сахем, Полу-Король (Half King)6, вмешался, чтобы спасти пленника от его жестокой участи. Вингетунд (Wingetund) решил пресечь оное намерение, направив сахему двусмысленное искусно подготовленное послание, сопровождаемое снизкой вампума дабы придать ему дополнительные весомость и значимость. Я не могу претендовать на способность передать сие послание дословно, но суть оного была такова: «Твой племянник-делавар прежде поступал во всех наших важных делах согласно твоему решению и совету. Ныне я имею пред собою цель, достижение которой желаю принять на собственную ответственность и потому хочу поступать по собственному разумению. Дядя, в этом случае позволь мне идти собственным путём без твоего вмешательства. Отзовётся ли мой дядя на эту просьбу?» Полу-Король не подозревал ни о какой хитрости, скрытой в том послании, но предполагал, что делавар опирается на поддержку военного отряда своего народа, дабы не допустить чужого вмешательства. Он был убеждён, что Гёрти присутствует на совете и что он внёс предложение и подготовил послание, чтобы избавить Кроуфорда от казни; но это было не так. Он там не присутствовал. Делавары, как и вайандоты, проявляли к нему весьма малую благосклонность, видя в нём лишь своё временное орудие. Делавары не претендовали на доктора Найта, так как он был захвачен воином шауни. Вайандоты говорят, что ни один из вайандотских вождей или старшин не присутствовал при мучениях Кроуфорда, лишь некоторые юноши могли быть там, как праздные зрители.

Отмечу, что будет несправедливо говорить, будто Гёрти не побеспокоился, чтобы спасти несчастного пленника. Вайандоты, по крайней мере, говорят, что он имел такую возможность. Но обстоятельства, когда его заметили беседующим с Кроуфордом в глухую полночь при отступлении и указывающим ему место, где можно незамеченным миновать линии союзных племён, лишили его того немногого доверия, с каковым они ранее полагались на его верность.

Причиной тому была угроза Капитана Трубки одному из тех, кто посмел вмешаться: «Если ты скажешь ещё слово об этом деле, то я поставлю ещё один столб для тебя и сожгу вместе с твоим белым вождём».

Искренне ваш
Уильям Уокер, 25 апреля 1857 г.


КОММЕНТАРИИ

 

1 Уильям Кроуфорд родился в округе Оранж, Вирджиния, в 1732 г. С ранней юности он был дружен с Джорджем Вашингтоном, переписку с которым поддерживал до конца жизни. Затем Кроуфорд переселился в западную Пенсильванию, где приобрёл у Вашингтона земли. Большую часть своей жизни он был землемером и фермером. В 1755 г. Кроуфорд сражался против индейцев в Индейской и Французской войне. В армию он поступил в чине прапорщика, но за год достиг чина лейтенанта. Своей храбростью и решительностью он добился того, что солдаты всегда были рады служить под его началом. Кроуфорд снискал известность своим участием в Войне за Независимость, но гораздо больше славы принесла ему борьба против индейцев. Много раз он вторгался в пределы Огайо. В мае 1782 г. к нему в очередной раз обратились с просьбой помочь остановить набеги индейцев Сандаски. Ему было уже пятьдесят лет, а экспедиция обещала быть нелёгкой. Однако, он согласился. Бои с индейцами продолжались несколько дней. Милиция начала отступление, обернувшееся бегством. Кроуфорд отбился от основных сил и был захвачен в плен делаварами. Они передали его в руки вайандотов Сандаски. 11 июня 1782 г. Кроуфорд был замучен до смерти и сожжён у столба.

2 Саймон Гёрти родился в 1741 г. Он был вторым из четырёх сыновей ирландского иммигранта, обосновавшегося в районе Хэррисберга в Пенсильвании. Пьянство отца и неспособность его удержаться на одном месте вынудили семью часто менять место жительства. Когда Саймону было 15 лет, его семья жила в западной Пенсильвании. В индейском набеге он и его братья (Томас, Джеймс и Джордж) были захвачены в плен. Четыре года он провёл среди сенека северо-западной Пенсильвании и западного Нью-Йорка. За это время он выучил многие индейские языки и диалекты, стал искусным лесовиком. Затем он нанялся переводчиком в форт Питт. В качестве толмача и разведчика участвовал в Войне лорда Данмора. Из-за неладов с командованием ему пришлось после войны покинуть армию. После начала Войны за Независимость он отправился в Детройт и там поступил на британскую службу. Он легко устанавливал связь с индейцами, побуждая их к нападениям на американский фронтир. Его уважали и британцы, и индейцы, а американцы люто ненавидели. Не раз он сам возглавлял индейские набеги. В 1783 г. Гёрти оставил службу, но продолжал побуждать индейцев не соглашаться на мир с американцами. По слухам, он вместе с вайандотами участвовал в разгроме Сент-Клера. Когда после Битвы в Буреломе (Battle of Fallen Timbers) огайские индейцы вынуждены были заключить мир, влияние Гёрти стало падать. К этому времени зрение его ослабело, а сам он страдал артритом. Он перебрался в Мелден (Канада), где и умер в 1818 г.

3 Капитан Трубка (Хопокан) - Подлинное имя этого знаменитого вождя - Konieschquanoheel, «Творец Дневного Света», но более он известен под прозвищем Hopocan, означающим «табачная трубка», откуда и происходит имя, под которым он вошёл в историю. Хотя дата рождения Капитана Трубки точно не известна, родился он, вероятно, около 1725 г. среди делаваров восточного Огайо. В 1773 г. он становится вождём делаварской общины Волка, сменив здесь своего дядю Касталогу (верховным вождём племени в это время становится Белые Глаза из общины Черепахи). Никогда не будучи крещён, он, тем не менее, дружелюбно относился к моравским миссионерам и поддерживал мир между индейцами и поселенцами. После Гнаденхуттеновской резни он изменил своё отношение к этому вопросу. Когда полковник Кроуфорд оказался в плену, то был передан Капитану Трубке, который и ответственен за его сожжение у столба. Говоря об этом, не следует забывать и того факта, что ещё в январе 1778 г. во время «кампании против скво» солдатами Хэнда был убит брат вождя и ранена его мать, а 8 марта 1782 г. ополченцы полковника Дэвида Уильямсона вырезали в миссии Гнаденхуттен 96 безоружных крещёных делаваров (из них 27 женщин и 34 детей). После этого, когда к верховьям Сандаски двинулись 500 ополченцев Кроуфорда, Капитан Трубка вывел ему навстречу около 400 делаваров, объединившись примерно с таким же числом вайандотов, которых возглавил Саймон Гёрти. В бою участвовали и канадские рейнджеры Мэтью Эллиота. Позднее вождь продолжал участвовать в пограничных войнах вплоть до своей смерти в 1794 г.

4 Мэтью Эллиот, уроженец Ирландии, был индейским торговцем. Во время Революции его захватили вайандоты и отправили в Детройт. Он поступил там на британскую службу и активно действовал на фронтире против американцев. Упоминаемый далее Александр Макки, уроженец Пенсильвании, имел торговый пост на Моуми-Ривер и в годы Революции являлся агентом британского Индейского департамента. Подобно Саймону Гёрти, он жил среди индейцев и возглавлял многие их набеги на американские поселения.

5 Генерал Корнваллис действительно сдался у Йорктауна (Вирджиния) ещё в октябре 1781 г. Этим формально закончилась Война за Независимость. Но на западе бои всё ещё продолжались.

6 Полу-Король - Ту-да-ре-за, верховный вождь вайандотов, предшественник знаменитого Тархи (Журавля). Активный участник войн против белых колонистов на Старом Северо-Западе. Умер в Детройте в июле 1788 г. Известен также как Pomoacan, Dunquad, Daunghuat, Petawontakas. Не следует путать его с носившими такое же прозвище вождями онейда и сенека, а также с другим вождём вайандотов по имени Данкуад (Dunquad) жившим позднее.

 

«« назад